Тактика взаимодействия с мониторами и бронекатерами оказалась, на удивление, эффективной. Как только на берегу обнаруживалась какая-то огневая точка или появлялся румынский патруль, катера тут же открывали по ним орудийный и пулеметный огонь, а вслед за этим появлялись десантники.

Румыны представления не имели о том, какие силы задействованы красными командирами в этой высадке. А то, что моряки и полевые стрелки действовали небольшими группами по пятнадцать-двадцать «штыков», возникая при этом из плавней, из прибрежных зарослей, что они появлялись буквально отовсюду – на реквизированных подводах или верхом на лошадях, а то и высаживаясь из рыбачьих каюков[52] или бронекатеров, окончательно сбивало их с толку и панически заставляло искать спасения в ближайших плавнях.

Уже темнело, когда небольшая группа бойцов Гродова блокировала на окраине поселка Пардины около четырех десятков румынских солдат, занявших круговую оборону на возвышенности вокруг церкви. Как сообщил попавший в плен жандарм, среди окруженных оказалось более десятка моряков, спасшихся с затонувшего неподалеку пограничного румынского катера. К тому же у них был пулемет с несколькими колодками патронов. Сам жандарм оказался в плену во время попытки части окруженных солдат прорваться со стороны кладбища. Десантники схватились тогда с ними в рукопашную, и Гродов сам сбил жандарма с ног и заставил просить пощады.

– Кто там, в церкви, старший? – по-румынски спросил его капитан, устроив жандарму импровизированный допрос под прикрытием одного из склепов.

– Священник, естественно, – пожал тот плечами. Жандарму было под пятьдесят, и всем своим видом он излучал усталость и безразличие ко всему, что вокруг него происходило.

– Речь идет не о священнике, но коль уж ты упомянул о нем… В церкви, кроме него, есть еще кто-либо из гражданских?

– Человек пятьдесят, в основном женщины и старики, несколько детей… Остальные ушли в сторону ближайшего урочища Костину-Маре, потому что знали, что русские, вы то есть, обязательно захватите Пардину. О десантах ваших здесь все наслышаны, а на реке шел бой между катерами. К тому же вчера с того берега поселок жестоко обстреляли ваши артиллеристы, а сегодня его дважды облетал самолет.

– Жестоко? Считаете, что наши пушкари обстреливают вас слишком жестоко? Следует полагать, что, в отличие от наших, румынские артиллеристы обстреливают советские города и села нежно?

– Я в поселке для того, чтобы поддерживать порядок, а не для того, чтобы воевать.

– Ладно, дискутировать будем потом. С гражданским населением все ясно. А кто командует военными?

– Капитан Штефан Олтяну. Артиллерист. Командир батареи.

– Вот как?! Уже любопытно. Коллега, значит. И где же его батарея?

– Не знаю, он прибыл сюда в сопровождении ординарца и еще семи солдат. Уже без орудий, причем самого раненого в бедро капитана привезли на подводе. Рана, как мне представляется, нетяжелая.

– Вы ведь местный жандарм, и все люди поселка знают вас?

– Не все, правда, любят и уважают, но это уж – как по отношению к нам, к жандармам, водится.

Гродов переглянулся с политруком отдельной роты морских пехотинцев Шатовым. Обычно этот вчерашний преподаватель гражданской мореходной школы благоразумно старался не вмешиваться в ход сугубо военных операций, больше заботясь о поддержании дисциплины и морального духа бойцов. Однако сейчас ротный комиссар почувствовал, что комбат сам нуждается в его поддержке.

– Какое решение мы намереваемся принять? – вежливо поинтересовался он, прибегая к своей излюбленной форме обращения, через «мы».

– Пытаемся обойтись без лишней крови наших моряков и людей, которые нашли приют в храме. Штурм на этом кладбище у храма будет не из легких, а направлять огонь корабельных орудий на храм и кладбище – тоже как-то не по-людски.

– Но ведь… Как только появляется возможность поступить по-людски, мы только так и стараемся поступать, – назидательным тоном напомнил он комбату, давая понять, что согласен принять любое решение командира.

Даже когда приходилось отчитывать кого-то из бойцов за нарушение дисциплины, комиссар обычно вежливо вопрошал: «Ну, и почему мы так “недисциплинарно” ведем себя? Что нам мешает уважать себя и своих товарищей?». А еще, забываясь, он нередко называл бойцов «курсантами», тем более что среди моряков действительно оказалось трое выпускников мореходной школы, в которой Шатов когда-то преподавал.

– Значит, попытаемся вести переговоры, если только они выдадутся недолгими.

– Если нужно повести переговоры со священником и пригласить сюда командира, то я готов.

– Вот именно, если нужно. Как раз это мы сейчас и выясним.

– Хочешь научиться воевать, научись вести переговоры.

– С философским почтением сказано. Чьи слова?

– Да кто его знает… Так, на ум пришло. Но ясно, что учиться нам теперь по ходу дела придется и тому, и другому.

– А решение нашего «военного совета в Филях», – вновь обратился комбат к жандарму, – будет таковым. Сейчас вы вернетесь к храму и убедите всех военных выйти и сложить оружие, после чего все они могут спокойно уйти в сторону урочища Костину-Маре. Ни одного выстрела с нашей стороны не последует, в плен мы их тоже брать не будем, под слово чести офицера.

– Единственное условие?..

– Они не должны будут задерживаться в урочище Костину-Маре, которое на рассвете мы все равно подвергнем артиллерийскому и авиационному налету, а отойдут дальше, в урочище Сархан. Судя по карте, оба они расположены не так уж и далеко.

– Но если последует отказ, тогда?.. – убеждал жандарм, что уж чему-чему, а ведению переговоров, с кем угодно и по какому угодно поводу, он обучен.

– Даю пятнадцать минут. Не сложат оружие, я связываюсь по рации с береговой батареей и с катерами и лично корректирую огонь. Но тогда попутно мы разнесем и половину поселка. Кстати, напомните священнику и офицеру, что наши артиллеристы и пилоты – по самой природе своей атеисты, – иронично взглянул комбат в сторону комиссара, – а посему храмы они считают пережитками прошлого. Вам все понятно, жандарм?

– Все, кроме одного, – вы хорошо говорите по-румынски. Правда, с акцентом, но… Откуда это у вас?

– Вот и скажите, что комендантом плацдарма, а значит, и поселка становится офицер-молдаванин. Или румын, как вам будет угодно. Все, идите. Если с заданием справитесь, я как комендант всей задунайской территории верну вам пистолет без патронов, и саблю, а вместе с ними – полицейскую власть в поселке и в окрестностях. На размышление капитану и прочим – пятнадцать минут с момента вашего появления в храме. Если сейчас не сдадутся, пленных уже брать не станем. Помилования тоже просить будет бесполезно.

Крикнув румынам, чтобы не стреляли, Гродов проследил, как жандарм устало и шатко, словно крестьянин по свежей пахоте, направляется по кладбищенской аллейке к храму.

– Так мы что, в самом деле отпустим этих мамалыжников? – удивился Владыка.

– А ты хочешь, чтобы я бросил своих десантников на штурм церкви и усеял все это деревенское кладбище их телами? Нет, не хочешь? Из этого и будем исходить. Держать здесь блокаду до утра мне тоже не хочется. Нам нужен очищенный от врага плацдарм, и мы его получим. Все равно по окрестным плавням бродят сотни беженцев и дезертиров. Ну, так пусть их станет на четыре десятка больше.

Пока жандарм вел переговоры с капитаном и его бойцами, на связь вышел командир полевых стрелков Хромов. Комбат сообщил, что только что самый южный из островов их зоны, Большой Даллер, от солдат противника очищен, и что он оставил там пост из шести бойцов с трофейной шлюпкой. На остальных островах посты оставлять считает нецелесообразным, поскольку ни солдат противника, ни гражданского населения там нет.

– Кстати, – бодро завершил он доклад, – около двух десятков своих бойцов мне удалось посадить на трофейных коней.

– Поздравляю, капитан, с боевым крещением и первыми победами, – ответил Гродов. – Я доложу командованию о том, насколько успешно вы действовали на плацдарме.

– Честно признаюсь, что мне бы это не помешало. Я, знаете ли, человек служивый.

Гродов поиграл желваками и, на какое-то время забыв о комбате полевых стрелков, следил за тем, как к нему приближаются жандарм, священник и опиравшийся на плечо солдата румынский офицер.

– Пусть ваши конники, капитан Хромов, – молвил он, – объедут посты и прикажут им на ночь отойти подальше от плавней. И вообще, максимально сгруппируйте своих людей, чтобы избежать ненужных потерь.

– Будет выполнено, комендант.

– Они готовы сложить оружие, – еще издали уведомил Гродова жандарм.

– Вы в самом деле молдаванин? – спросил его капитан Олтяну.

Он действительно был ранен в бедро, передвигался с трудом и в целом выглядел неважно. Перевязка тоже была наложена неуклюже и давно потеряла свою белизну.

– Считайте меня полиглотом. Наши условия вам известны. Солдаты должны сложить оружие у входа в храм и подходить сюда с поднятыми вверх руками. Отсюда вы уведете их в урочище. Начнем с вас. Пистолет положите на надгробную плиту, и отдайте приказ солдатам. А вы, священник, возвращайтесь к своей пастве и передайте, что все молящиеся свободны. Куда они уйдут – в поселок или в урочище – это их выбор.

Пока румыны складывали оружие и под стволами десантников собирались вокруг своего командира, Гродова затребовали из штаба флотилии. Радист расположился метрах в двадцати от кладбища, на свежем пне ивы, у которой на берегу канала была сварганена примитивная скамейка из жердей.

– Вы почему не докладываете обстановку, товарищ капитан? – послышался в наушниках голос контр-адмирала Абрамова.

– Именно это и собирался сделать буквально через десять минут, как только завершу операцию.

– Какую… операцию?

– Принимаю сдачу остатков гарнизона поселка Пардина. Здесь пехотинцы и моряки, общей численностью чуть больше взвода.

– Значит, опять нужен транспорт, чтобы переправить сюда пленных?

– На сей раз пленных не будет, товарищ контр-адмирал.

– Что значит «не будет»?! – насторожился командующий. – Уж не хотите ли вы сказать, что всех их?..

– Они прекратили сопротивление при условии, что отпущу их восвояси. Без оружия, естественно.

– Но они уже пленные.

– Если это нужно для общей численности, мы возьмем других, товарищ контр-адмирал, – с чиновничьей улыбкой на лице заверил его Гродов. – Эти же сдавались под слово чести офицера. Под мое… слово офицерской чести, которое избавляет нас от потерь.

Командующий красноречиво покряхтел и произнес:

– Разве что, разве что… Решайте на месте. Какую территорию вы на данный момент контролируете, капитан? Я стою у карты.

– Теперь уже плацдарм составляет порядка сорока километров в длину, по течению реки, и от трех до пяти километров по ширине.

– И это – без каких-либо преувеличений?

– По самым скромным подсчетам, – не остался в долгу комбат. – Северная граница его – в километре от северного материкового стыка мыса Сату-Ноу, южная – по линии южной оконечности острова Большой Даллер. Притом что сам он, как и два острова севернее его, полностью контролируются нами.

Командующий выдержал паузу, очевидно, необходимую для того, чтобы пометить на карте границы «румынского плацдарма», а затем уже бодрым голосом произнес:

– Час назад командующий флотом признался, что мои сообщения с дунайского участка западной границы – единственный луч света, под которым отдыхает его душа. Мое новое донесение еще больше просветлит его, а заодно и Генштаб.

– Воюем, товарищ контр-адмирал.

– Лично вас, капитан, за десант представляю к медали «За отвагу», а за бои на плацдарме – к ордену Красного Знамени. Многих ваших бойцов тоже отметим по составленным вами и комиссаром спискам, естественно.

– Благодарю за доверие, товарищ командующий. И за неоправданную щедрость.

– Благодарить пока что рано. Как у нас на флоте говорят: «представили – еще не наградили». Хлопотал бы еще и о повышении в звании, но вы свое, капитан, только недавно получили, так ведь?

– Так точно.

– Просьбы к штабу флотилии имеются?

– Подбросить боеприпасов и забрать раненых, переправленных на мыс Сату-Ноу, куда, в штаб десанта, отбудет сейчас ротный комиссар Шатов, исполняющий у нас, в Пардине, обязанности второго батальонного, а точнее, комиссара плацдарма.

– Считайте, что уже решено. Кстати, как вам Шатов в роли комиссара?

– Плохо, когда комиссар – из бывших преподавателей мореходной школы, – продемонстрировал комбат стоявшему рядом Шатову свою характерную жестковато-ироничную ухмылку. – За малейшую провинность отчитывает всех, как курсантов. А в остальном – все по службе…

– Ну, извини, комбат. Для того комиссаров к нам и приставляют, чтобы мы с тобой не зарывались, – добродушно напомнил командующий. – Что еще?

– Надеюсь, что завтра же будет высажен десант в районе Килия-Веке, чтобы сковать южную придунайскую группировку противника. Или же подбросьте мне в подкрепление полк полевых стрелков генерала Егорова, и тогда я ударю с севера.

– Уже готовится десант, повторяю: го-то-вится…

– Так вот, когда уж десант совсем будет готов, прошу, чтобы на причале Пардины один из катеров взял на борт меня со взводом морских пехотинцев. В виде ударной штурмовой группы. В то же время комбат Хромов со своими полевыми стрелками нажмет с севера, отвлекая часть румын на себя.

– Судьбу испытываешь, капитан? – удивился контр-адмирал. – Второй десант подряд? Рисковый ты парень.

– Вы ведь собираетесь бросать под Килию-Веке необученных полевых стрелков Егорова?

– Которых еще дай-то бог выпросить… Кое-кто ведь считает, что при такой общей ситуации на южном направлении прибегать к подобным десантам на вражескую территорию совершенно неоправданно. Мол, излишний риск да растягивание линии фронта.

– Но мы-то уже здесь и отступать не намерены. И коль уж предстоит еще один десант, мои морские пехотинцы-десантники дело свое знают…

По привычке контр-адмирал натужно покряхтел, как делал это всякий раз, когда представал перед каким-то трудным выбором. Ему не хотелось терять батальон Гродова. Командующий знал, что эти морские пехотинцы еще понадобятся ему и здесь, на восточном берегу, и потом, в боях под Аккерманом, Одессой, Очаковом или куда там еще забросит его фронтовая судьба. Но в то же время он понимал, что, если десант под румынской Килией-Веке окажется неудачным, гарнизон мыса тоже можно будет считать обреченным.

– Не возражаю. Твои бойцы уже показали себя, – медлительно как-то проговорил контр-адмирал, – а потому и предложение принимается. В четыре утра в полной готовности твой взвод должен находиться на причале Пардины. Правда, на вторую медаль «За отвагу» не рассчитывай.

– Так ведь не ради медалей воюем, товарищ командующий. И потом, это ведь не последний десант, еще расщедритесь.