На то и война, чтобы каждый истинный офицер мог подставлять свою голову под чины и кресты.

Чтобы не терять времени, Гродов связался со штабом десантного батальона по телефону и приказал поднять личный состав по тревоге: теперь важно было как можно скорее занять отведенный ему участок обороны на побережье. Но, прежде чем он успел покинуть бункер, появился начальник штаба флотилии Григорьев. Предложив всем оставаться на своих местах, капитан второго ранга голосом Левитана зачитал присутствующим телеграмму наркома Военно-Морского Флота СССР, из которой следовало, что «… 22–23 июня возможны враждебные действия немцев или их союзников». И все было бы ничего, если бы не одно обстоятельство: в телеграмме выдвигалось жесткое требование: «На провокации не поддаваться, но быть готовым к отражению вражеских ударов».

– Это немыслимо! Нет, это просто ужас какой-то! – и на сей раз не сумел сдержать свои эмоции начальник противовоздушной обороны участка Матвеев, который манерами своими и всем своим подтянутым худощавым видом напоминал Гродову образ некоего белогвардейского офицера из фильмов о Гражданской.

Очевидно, под этим впечатлением Дмитрий и спросил его с некоторой «белогвардейской» вычурностью:

– Позвольте спросить, что именно вы, товарищ полковник, имеете в виду?

– Проясните свою собственную позицию, товарищ полковник, – тут же расплылся в коварной ухмылке комендант дунайского сектора береговой обороны Просянов.

– Нет, это вы позвольте спросить, капитан, – покачивался Матвеев на носках, остановившись прямо перед комбатом. Полковника Просянова он демонстративно игнорировал. – Если через час над моими позициями появятся вражеские самолеты, которые будут уходить в глубь территории, мне что, прикажете запрашивать румынский генштаб, с какой целью они нарушили воздушное пространство моей страны?! Извольте сообщить, господин Антонеску: вы уже развязали войну или все еще играетесь в дешевого провокатора? Кто позволяет себе издавать подобные приказы, черт возьми?! Это же штабная дикость какая-то!

– Утешайте себя тем, полковник, – тоже упустил Гродов слово «товарищ», которое просто не лепилось к этому истинно русскому офицеру, – что все вышестоящее командование, – кивнул он в сторону окаменевшего у стола контр-адмирала, – пребывает сейчас в состоянии точно такой же прострации.

А ведь Матвеев не упомянул еще об одной «дикости» – что отправлена была эта безумно, просто преступно запоздалая телеграмма только в два часа сорок минут утра.

Впрочем, на этом «дикости» не кончались, потому что после всех этих грозных приказов сверху только в три часа сорок минут, когда воспользовавшийся разъездным мотоциклом Гродов уже находился в штабе батальона, наконец-то поступил условный радиосигнал из Севастополя, из штаба флота, с одним словом – «Ураган!».

Вслед за облегчением, которое принес этот сигнал в возбужденное сознание комбата, там немедленно возродился образ полковника Матвеева, все еще остававшегося при штабе флотилии, дабы создавать иллюзию коллегиальности решений; и его, в самой сути своей бессмертная и во всех армиях мира актуальная фраза: «Это же штабная дикость какая-то!».

– Кодовый сигнал «Ураган» наконец-то получен, – молвил Гродов, когда в штабе батальона собрались командиры рот: старшие лейтенанты Владыка и Кощеев, а также лейтенант Улётов; начальник штаба старший лейтенант Зверев и батальонный комиссар Фартов. – Это значит, что теперь мы имеем право открывать ответный огонь при первой же попытке обстрелять наши позиции, а главное, истреблять всякого, кто попытается вторгнуться в пределы нашей Родины.

– Конечно, хочется верить, что у румын хватит благоразумия не доводить дело до серьезного конфликта, до большого кровопролития, – первым отозвался на его слова батальонный комиссар.

– Когда военачальники и политики страны ослеплены манией величия, подкрепленной идеей Великой Румынской империи от Дуная до Урала, – парировал капитан, – о благоразумии речи быть не может. С первого выстрела, который прозвучит с правого берега, мы будем вести себя так, как положено вести себя на войне. Исходя из того, что противник начал боевые действия без объявления войны.

– Вам бы, товарищ капитан, не батальоном командовать, а хотя бы корпусом или армией, – проговорил Фартов.

– Я знаю, что, с моей помощью, вам хотелось бы поскорее получить знаки различия армейского комиссара, – отшутился Дмитрий. – Причем замечу, что я не против. Главное – проявляйте себя в бою. Как говорил один старый кадровик, воевавший еще в Первую империалистическую и в Гражданскую: «На то и война, чтобы каждый истинный офицер мог подставлять свою голову под чины и кресты».

– Но чаще всего – под кресты, – пробасил Владыка.

Комбат уже знал, что в армию комиссар Фартов пришел из провинциальных сельских агрономов. И что в некоем тыловом флотском подразделении он оказался в роли политрука всего лишь после сельскохозяйственного техникума, по комсомольскому призыву на флот. В десант же попал только потому, что найти комиссара среди выпускников разведывательно-диверсионных школ или подразделений кадровых, то ли армейских, то ли флотских разведчиков, оказалось непросто. К тому же он довольно метко стрелял, что в десанте тоже должно было цениться.

Сам же Фартов даже не пытался скрывать, что восхищается своим новым командиром. Небольшого росточка, предельно тщедушный, он воспринимал рослого, физически мощного Гродова как некое воплощение силы и воли, воплощение идеала настоящего русского моряка. Но особенно импонировали ему твердость и какая-то внутренняя независимость комбата – от командования, от излишней идеологической демагогии и, казалось, даже от обстоятельств.

Гродов уже повелел всем офицерам отправляться в подразделения, в окопы, решив оставить при себе только ординарца, в роли которого представал теперь ефрейтор Малюта; связиста, да еще трех десантников, которые были не столько охраной штаба, сколько личным и единственным резервом комбата. Но едва прозвучал этот приказ, как ожил телефон и в трубке возник голос адъютанта командующего флотилией.

– Радиограмма из Севастополя, из штаба Черноморского флота, – как-то слишком уж буднично сообщил он. – Только что, точнее, в четыре утра, германские и румынские самолеты бомбили Севастополь.

– Даже Севастополь?! – не поверил в услышанное Гродов. – Крым?! Притом что на нас пока что не упал ни один снаряд, ни одна бомба?

– Не столько сам город, сколько военно-морской порт, все то скопление судов, что было в самой гавани и на рейде. И это закоренелый факт. Если бы вражеская авиация начала с нас, – то ли сам мудро рассудил адъютант, то ли повторил слова командующего, – она потеряла бы эффект внезапности; во всех крупных городах, особенно в Одессе и Севастополе, их уже ждали бы.

– Тоже верно. Хотя вряд ли в Севастополе кто-либо ожидал этого.

– И еще флотский радист сказал, что бомбят по всему периметру границы, от Черного моря до Балтики и севернее. И это тоже закоренелый факт. Какие конкретно города подверглись, не указал.

– А что же мы?

– Начштаба Григорьев уже подготовил на подпись приказ командующего флотилией:

«Всем кораблям и батареям открыть огонь по противнику. О наших действиях донести Военному совету флота». И это уже заякоренный, как вы недавно сказали, товарищ капитан, факт.

Гродов взглянул на часы. Они показывали пятнадцать минут пятого. В то же мгновение сотни вражеских орудий, расположенных вверх и вниз по течению реки от их участка обороны, разразились мощным залпом. Затем еще и еще одним. А в промежутках между ними, со стороны Добруджи, доносился гул множества авиационных моторов. И спасение защитников пограничных рубежей заключалось только в том, что, как потом выяснилось, большинство бомбардировщиков устремлялось дальше, в степное поднебесье буджацких территорий, в сторону Болграда, Аккермана, Одессы, Очакова, Николаева…

Комбат сразу же отметил про себя, что основа огневого вала пришлась на участок северного соседа, где, как его информировали, держат оборону береговые пограничники; да еще на окопы 287-го полка подполковника Султана Галиева из 51-й Перекопской дивизии. Зато по позициям его десантников было выпущено не более двадцати снарядов, да и те легли в основном на мелководье и береговое прибрежье. Притом что несколько снарядов улетели куда-то за казарму, тоже не причинив ей никакого вреда.

– Не уважают они нас, комбат, – проворчал Малюта. – Иметь столько орудий и так пренебречь лучшим батальоном морской пехоты!

– Дай время, зауважают.

– Из мыса Сату-Ноу постреливают, – в свою очередь, доложил старший лейтенант Владыка. – Но чувствуется, что никакой серьезной пристрелки наших позиций у пушкарей-мамалыжников не было, да и корректировка огня – тоже… никакая.

– А зачем им пристреливаться, снаряды зря расходовать? На рассвете они уже планировали быть на наших берегах!

– Которые еще надо взять.

– Как только захватим плацдарм, командирам обеих батарей объявишь по выговору, – посоветовал комбат Владыке. – Но на всякий случай помни, что слабая интенсивность огня на нашем участке – ни о чем еще не говорит. Это может оказаться отвлекающим маневром, после которого захват плацдарма румыны попытаются осуществить именно здесь.

– А что, не исключено, – прогромыхал своим басом Владыка, как только отгрохотали два взрыва подряд. Причем в непосредственной близости от ротного НП.

– Поэтому держи своих «штатных разгильдяев» в состоянии самой высокой боевой готовности.

Комбату нравилось, что весь этот массированный артиллерийский налет Владыка воспринимает спокойно, без каких-либо ноток тревоги или паникерства в голосе. И был уверен, что его бойцовское спокойствие передается морякам.

– Так мы же стараемся, – заверил его тем временем командир первой роты, которого комбатовскими «штатными разгильдяями» удивить уже было трудно. – Мы тут с командиром второй роты сформировали сводный полувзвод снайперов и затаили его под дамбой, у самой воды, чтобы они могли прореживать врага «прямой наводкой», кинжальным огнем в упор.

– Так и действовать.

Положив трубку, Гродов в стереотрубу заметил, как на том берегу стали появляться султаны взрывов, и то ли в глубине плавней, то ли в самом поселке уже возникали пожары. Но все это могло восприниматься комбатом лишь как декорации к мрачному спектаклю, главное действие которого разворачивалось уже на реке.

В стереотрубу он видел, как от мыса начали отходить первые шлюпки и плоты с десантом. А вслед за ними появилось несколько бронекатеров, которые не только сами оказались буквально обвешанными пехотинцами, но и буксировали переполненные солдатами баркасы. А еще через две-три минуты комбату пришлось наблюдать, как, разорвавшись слева от баркаса, один из снарядов перевернул его и в воде погибельно закопошились фигурки утопающих.

– Вам очень хотелось этой войны, румынешти? – поиграл желваками капитан. – Тогда в чем дело? Наслаждайтесь!». И тут же пожалел, что в распоряжении батальона не оказалось ни одной, хотя бы самой захудалой пушчонки. Пусть даже снятой с крепостного мемориала, времен турецкого ига и стреляющей каменными ядрами.

– Начальник штаба 79-го сухопутного погранотряда Грачев говорит, – услышал командир морских пехотинцев в поданной ему Малютой трубке. – Наши бойцы занимают позиции севернее вас, вплоть до границ порта.

– Я в курсе. Комбат Гродов у аппарата.

– В бинокли наблюдаем повышенную активность противника! – каждое слово выкрикивал Грачев, стараясь заглушить срывающимся неокрепшим баритоном разрывы снарядов. – Судя по всему, десант будет нацелен на наш участок!

– В свою стереотрубу тоже наблюдаю шевеление на вашем участке, – подтвердил капитан. – Их много, только слишком уж суетно ведут себя. Кстати, по течению их может отнести к нам. Но основной огненный вал пришелся на вас, подтверждаю.

– Еще сильнее они долбят порт и стоянку военных судов.

– Но и наши пушкари тоже «заговорили», в том числе и корабельные.

– Вот только вся эта артиллерийская перепалка – всего лишь разведка огнем. Уже почти рассвело, а значит, румыны начнут переправу.

– У них нет иного выхода.

– Потому-то командир отряда и просил связаться с вами, чтобы договориться о поддержке огнем и штыком. Особенно в том случае, когда им удастся зацепиться за берег. Такая договоренность с бойцами Перекопской дивизии у нас уже есть. Дело в том, что у нас очень мало бойцов, к тому же, только что появились потери.

– Уже договорились: огнем и штыком…

Пожары начались и в различных частях города, но чувствовалось, что стереть его с лица земли – ни пушкари, ни пилоты противника целью своей не ставили, обстреливали район порта, судоремонтного завода и места базирования судов флотилии, так, очевидно, и не поняв, что кораблей там уже нет. Ну а сам город, похоже, берегли для военного парада своей первой победы.

Лишь после того, как несколько звеньев бомбардировщиков ушло в глубь придунайской степи, направляясь, очевидно, к Днестру, около двух десятков самолетов вновь атаковали Измаил. Город тут же ощетинился огнем зениток, а на степных разворотах противника поджидали пилоты флотской эскадрильи. Но самое ужасное заключалось в том, что всем уже было ясно: началась та самая, «если завтра война…»