Военный городок – с казармой, складами и прочими хозяйственными постройками – располагался в подковообразной низине, охваченной небольшой возвышенностью, двумя холмами и невысокой, выложенной из пиленого камня оградой. Впрочем, все это, включая возвышенность и холмы, было укрыто от посторонних взглядов густой акациевой лесопосадкой, щедро усеянной россыпями терновника и еще какого-то кустарника, пробиваться через который было бессмысленно.
Выслушав доклад дежурного о том, что в казарме «без происшествий», капитан вслед за ординарцем, перешел во флигель и поднялся на второй этаж. Штабной корпус имел свой отдельный вход, однако старший краснофлотец Пробнев специально повел комбата через казарму, чтобы тот сразу же смог и ознакомиться с бытом батарейцев и пройтись через «казенный», как его здесь называли, проход. Под штаб был отведен только первый этаж, а на втором располагалась двухкомнатная квартира комбата и три трехместных холостяцких кубрика для остальных офицеров укрепрайона.
Ординарец – худенький невзрачный парнишка, наверное, по чистой случайности зачисленный в гарнизон тяжелой батареи, куда, как правило, подбирали рослых, физически сильных призывников, вел себя так, словно сдавал постояльцу свою собственную квартиру.
Михаил показал ему, какой прекрасный вид открывается из окна прихожей, заверил, что вся мебель отремонтирована, а клопов он выводил лично и теперь тщательно следит, чтобы впредь они не плодились. Объяснил, что черный телефон – для местной связи и для выхода через коммутатор на город. А красный – прямой, с выходом на командира дивизиона. Притом, что на командном пункте самой батареи есть еще один прямой телефон, связывавший комбата с командующим военно-морской базой и с ее штабом.
Попутно посетовал, что теплая вода в офицерской душевой, расположенной в конце коридора, рядом с туалетом, бывает только зимой, когда экипаж отапливают. Но тут же подсластил пилюлю – недавно командиру батареи выделили новый мотоцикл с коляской, который сам он, Пробнев, прекрасно водит, поскольку научился этому еще в детстве – от отца, заядлого мотоциклиста, инструктора автошколы.
Ну а за порядком в капитанской каюте тоже он следить будет, как и при прежнем комбате. Ведь у товарища капитана нет претензий к тому, как в комнатах убрано, как застелена кровать?
– Вам нравится служить ординарцем или же вы делаете это подневольно? – спросил его Гродов, усаживаясь в старинное, явно в каком-то барском особняке экспроприированное кресло.
– Так ведь служба же… – резко передернул плечами Пробнев, словно из сети рыбачьей выпутывался, чтобы вырваться на поверхность.
– Вот в этом ты прав: служба.
Последние дни, проведенные в составе диверсионной группы, явно утомили капитана, и он с удовольствием часик-другой подремал бы. Именно этому занятию он и намеревался предаться, как только покончит с поселением. А спросил Пробнева потому, что подумал: «Господи, если бы меня заставили быть ординарцем, на третий же день я наверняка взвыл бы от тоски и безысходности».
– Ничего, ничего, я привыкший, – словно бы вычитал его мысли старший краснофлотец. – С детства люблю хозяйничать. У нас два дома: один в пригороде Одессы, другой, деда моего – в селе, в двадцати километрах от города. Там и там я всегда наводил порядок, мастерил по хозяйству, ухаживал за огородами. Особенно взялся за это дело после того, как три года назад отец погиб на мотогонках.
– Странно. Редко встретишь парня, который бы увлекался домашними хлопотами.
– Так ведь служба же…
– Служба тоже всякая бывает.
– Да вы не бойтесь, мне это не в тягость, – занервничал Михаил, словно опасался, что новый комбат и ординарца захочет получить нового. – Совсем не в тягость. Не в пример другим батарейцам. Не зря предыдущий комбат даже выхлопотал для меня повышение в звании. Только называл он меня не старшим краснофлотцем, а как бы по-старому, «ефрейтором».
– Ефрейтором, так ефрейтором. Тоже приемлемо. Как в пехоте, где существует звание «ефрейтор строевой службы»[26]. Что хозяйничать любишь, это хорошо. Но других увлечений что, не было? Кроме мотоцикла, ясно дело.
– На мотоциклах я тоже не часто ездил, все больше ремонтировал их, а заодно изучал моторы, вообще устройство.
Гродов внимательно смерил ординарца недоверчивым взглядом. Ему казалось, что старший краснофлотец явно чего-то недоговаривает, однако продолжать эту беседу был не намерен.
– Что ж, у каждого свои понятия об этом мире и свои увлечения. Можешь быть свободен, ординарец. Кстати, где тебя искать?
– Я сплю в основной казарме, в кубрике связистов. Вот звонок, – указал он на кнопку на стене, рядом с телефонным аппаратом. – Если понадоблюсь – вызывайте; звонок негромкий, пользоваться им очень удобно. Только недавно связисты наши установили. Раньше комбату приходилось вызывать ординарца по телефону, через дивизионный коммутатор, или по специально проложенной «полевой линии», а это неудобно.
– Ладно, будем служить, – попытался Гродов подытожить их разговор. – Свободен.
Ординарец направился к двери, но, уже взявшись за ручку, замялся.
– Ну, что там еще, ефрейтор? – сухо поинтересовался комбат.
– Нужно бы вам сказать самому и сразу, а то ведь все равно узнаете, – невнятно как-то проговорил Пробнев, глядя куда-то мимо командира, в занавешенное кроной клена окно.
– Надо, значит, говори. Что ты мямлишь?
– Из верующих я, товарищ капитан.
– Так верующий или «из верующих»?
– Верующий, товарищ капитан. – Поняв, что комбат терпеть не может покаянного тона, ефрейтор старался выговаривать слова яснее и тверже.
– У нас половина страны верующих. Что из этого следует?
– Из сектантов я, из тех, запрещенных. Пресвитера и почти всех членов секты арестовали, а меня военком районный спас, друг отца. Это он позаботился, чтобы меня призвали в армию да к тому же – почти во флот, о котором я в детстве мечтал, а затем, через майора Кречета, что в штабе базы служит…
– Я знаю майора Кречета, – прервал его Гродов.
– Определил меня в ординарцы.
– Считаешь, что это лучше, чем служить непосредственно на батарее? Заряжающим тебя, конечно, не поставишь, – придирчивым взглядом окинул он тщедушную фигурку сектанта, – но, скажем, вторым номером пулеметного расчета вполне мог бы послужить. Заодно и мышцы подтянул бы, физически окреп.
– Вы считаете, что я плохо справляюсь с обязанностями ординарца?
– Мы не о том говорим.
– Или что, я способен что-либо лишнее сболтнуть о вас в казарме?
– Даже мысли такой не допускаю. Но хочу знать, кто служит рядом со мной и что им движет.
– Вера запрещает нам служить в армии: стрелять в человека, вообще брать в руки оружие.
– Вот оно что?! – удивленно качнул головой капитан.
– Нет-нет, во время построения я винтовку беру и на стрельбище уже стрелял, чтобы военкома своего и майора Кречета не подводить. Другое дело, что многие из нашей общины отказывались идти в армию, некоторые даже отказывались получать паспорта и становиться в военкомате на учет. Поэтому-то почти всю общину арестовали. Некоторых уже даже расстреляли.
Капитан мрачно смотрел на Пробнева. Как солдат, как ординарец, наконец, просто как мужчина, ефрейтор пал в его глазах до всякого возможного предела. Облачиться в военную форму, а тем более – в форму моряка, и отказываться по-настоящему брать в руки оружие, проходить полноценную военную подготовку, а значит, и достойно сражаться?.. Нет, это было выше его понимания.
Первым, и вполне естественным, как считал капитан, желанием его было выставить ординарца за дверь и завтра же потребовать, чтобы Пробнева убрали из батареи, разжаловав при этом из старших краснофлотцев. Но еще с большим удовольствием Гродов попросту вышвырнул бы его в окно, а затем долго отмывал руки. Ему стыдно будет осознавать, что рядом с ним, плечо в плечо, служит такая вот затаившаяся богобоязненная «контра» или просто мразь.
В то же время капитан понимал, что стоит ему повести атаку на этого парня, как за него, сектанта, тут же возьмется НКВД, и тогда уж бедолагу точно припишут к «контре», к врагам народа, агентам мирового империализма или еще черт знает к какому «враждебному лагерю».
– Однако ничего этого в моем «призывном деле» нет, – уловил его колебание Пробнев. – Так что не волнуйтесь.
– К твоему счастью, нет, – уточнил комбат.
– Это верно. Поначалу меня причислили ко втянутым в секту и временно заблуждавшимся, а затем, после призыва, вообще забыли о моем богомольчестве. Зато в «деле» было написано, что я технически грамотный, хорошо вожу мотоцикл, машину и катер.
– И катера, значит, водишь, – машинально как-то повторил Гродов.
– Так ведь служба же… Можете не сомневаться, на ДОСААФовских курсах обучался. Отец всегда сурово заботился о том, чтобы я знал технику, чтобы инженерное образование получил, как он сам, как его дед и два брата, один из которых служит авиационным механиком.
– И как же эта техническая подготовка, да при такой «суровой заботе», уживалась с отцовским благословением на сектантство? Ну, добро бы просто веровал, в обычной церкви молясь, как все правоверные христиане…
– Не отец это, мать благословляла. Весь ее род к секте инокентиевцев[27] принадлежал. На этой почве они с отцом и развелись.
– Словом, так, служивый. Мне плевать на то, к какой сектантской общине ты до призыва принадлежал и какому богу молился; позволяет ли тебе вера брать в руки оружие или не позволяет. Пока ты на службе, ты – солдат, а потому «Библия» у тебя должна быть только одна – армейский устав. Откажешься молиться ему, струсишь или попытаешься предать – пристрелю перед строем, в назидание всем прочим богобоязненным.
– Я буду служить, как надо, товарищ капитан. До армии ровесники только и знали, что подтрунивали надо мной. Но когда месяц назад я появился в своем поселке в форме военного моряка… Все, кто знал меня раньше, были поражены. Так что…
– Всё, забыли об этом разговоре, – прервал его капитан. – Проверьте мотоцикл, заправьте бак, транспорт нам пригодится. И ждите приказаний.
– Так ведь служба же… – передернул плечами старший краснофлотец.