Читая книги или пересматривая фильмы из жизни запорожцев, особенно голливудские постановки, складывается впечатление, что казаки если не были в походе, то все остальное время проводили в гулянке и праздном досуге. Периодически, от безделья и скуки, затевая то скачки, то кулачные бои. А то и схватки на саблях или ином оружии.

До первой крови, естественно. Убийство товарища наказывалось в Сечи крайне сурово. Убийцу закапывали в могилу живьем, привязав к днищу гроба жертвы. Жуть… Зато действенно. И не надо никаких лишних инструкций и надзирающих за техникой безопасности. Взял, по глупости или неосторожности, чужую жизнь – отдай свою.

Так вот, ничего подобного. Вот уже почти час я валандаюсь по территории Сечи, и могу со всей уверенностью сказать, что больше всего казаки напоминают дачников, ринувшихся с весенним теплом на свои садово-огородные участки. Не без того, чтобы кое-где не жарили шашлык и не веселилась рядом небольшая компания, но основная масса народа вкалывала, как пчелки или мураши. Не поднимая голов и разгибая спины.

И еще… Из тех же источников и Интернета я знал, что численность войска Низового Запорожского в иных сражениях исчислялась десятками тысяч. Да и те же вечные распри с польским Сеймом, насчет увеличения реестра, тоже возникал всякий раз, когда шляхта или король пытались урезать список принятых на службу казаков на пару тысяч. То есть в любом случае – все время упоминаются четырехзначные числа. А я, как ни прикидывал, в общей сложности насчитал не больше пяти сотен. Конечно, людей считать это не мешки или ящики – все в движении – кого-то несколько раз заметишь, а кто ни разу на глаза не попадется. Но даже если погрешность взять в двадцать процентов, все равно – и до одной тысячи не дотягивает.

Странно. Либо историки врут, завышая численность запорожцев, привнося в летописи коэффициент, соответствующий общему увеличению населения. Чтобы у потомков не возникало недоумения.

Сами судите, кто из моих современников воспримет всерьез грандиозную и эпохальную битву, узнав, что в сражении участвовало меньше воинов, чем в нынешних стычках футбольных фанатов. Причем с обеих сторон. Потому что в то время всех жителей Парижа, Лондона и Кракова можно было без напряга разместить на стадионе в Лужниках. А если детей взять на руки, так и еще какую-нибудь европейскую столицу втиснуть.

Или я чего-то не понимаю? Ну, так на то у меня наставник имеется. Который хоть и ворчит, а на вопросы все-таки отвечает. В основном…

Кстати, похоже, совещание у Серка закончилось, потому что Полупуд как раз вышел из хаты кошевого. Один. Типуна атаман задержал. Значит, имелся еще какой-то разговор, который и для ушей Василия не предназначался. Интересно живем – тайна на тайне едет и тайной погоняет.

– Эй, Петро! Шагай сюда! – углядел меня Полупуд. – Что делаешь?

– Так баклуши бью, – искренне ответил я, вызывая смех есаулов. – Почти всех перебил. Пару штук только спрятаться успели. Вон в той копне сена. Не возражаешь, если продолжу?

– Вот же дал Господь человеку талант… не язык, а бритва, – одобрил один из помощников кошевого. Меткое слово казаками ценилось не меньше воинской доблести.

– Ага… – кивнул Полупуд. – Точно подмечено. Того и гляди, порежется. Пошли…

– Куда? – спросил я негромко, когда мы отошли уже от хаты кошевого.

– Как куда? – удивился Василий. – Ты же казаковать хочешь? Вот сейчас куренной атаман на тебя и глянет. И уж рядом с ним, Петрусь, язык лучше попридержи. Шутка шутке рознь. Я, конечно же, словечко за тебя замолвлю. Но в курене все равны перед Богом и атаманом. Решит Трясило, что достоин ты нашим товарищем стать – отлично, никто слова поперек не пискнет, покуда ты сам себя не замараешь. А скажет куренной погодить с твоим приемом в товарищи – извини, даже спорить не стану. Его право.

Интересно, пугает или все на самом деле так серьезно?

Ой, первое собеседование или экзамен в моей жизни, что ли? Ну, допустим, не глянусь я атаману – и что? Прогонит из Сечи? А вот фигу ему с маслом. Не имеет права. Вход свободный. Максимум – в свой курень не примет. Ну так их тут много… Да и вообще, насколько мне помнится, вид на жительство на Низу предоставляли всем желающим, лишь бы в Бога веровал. Или опять летописцы чего напутали?

– Василий… – шагая за казаком, я решил отвлечься. – Скажи, а почему в Сечи так мало казаков? Это что – все наше войско?

– Слыхал о том, что один летний день зимой неделю кормит? – ответил тот, даже не оборачиваясь. – Кой ляд хлопцам здесь сидеть? Не наседки, цыплята из яиц не вылупятся… На промысле казаки. Или родне, что по паланках да хуторах живет, помогают. Иные ярмаркуют. Или с чумаками за солью подались. Да мало ли работы вокруг? Как говорится, была бы шея, а хомут найдется. Я ведь почему в Свиридовом углу задержался? Тоже помочь хотел… Да только не судьба.

– Это как посмотреть… – не дал я Василию впасть в уныние. – Если б тебя там не оказалось, всех их уже б на невольничьем рынке продавали. Так что не гневи Господа, оспаривая его волю. И считаешь, что лучше Самого знаешь, как должно быть, а чему не следует?

– Твоя правда, Петро… – согласился казак, останавливаясь перед одним из тех длинных, глинобитных бараков, что занимали большую часть места внутри частокола. – Пришли. – И крикнул громко: – Эй, лежебоки! Есть кто дома?! Путников у вас привечают или как?

– Доброму человеку всегда рады… – вылетело из распахнутых настежь дверей. – А лиходею не рады. Вот и решай – заходить или ступать с миром дальше, покуда по шеям не надавали.

– Ошиблись мы, видно, Василий. Не в тот курень заглянули, – я уловил общий тон и включился в спектакль. – А еще говорят, будто на Низу каждой христианской душе рады. Всякого как родного привечают. Сироту и убогого, как велит обычай, накормят, приласкают, обогреют…

– И которому из вас ласки не хватает? – показался из куреня мощный, занимающий весь дверной проем казак. Он подслеповато щурился, пока глаза к свету привыкали, и лениво почесывал седую волосатую грудь.

– Ты что ли, убогий?.. – поманил Полупуда. – Ну, подь сюда, сиротка… приголублю. Только мамку не зови.

– Узнаю неизменно приветливого и добродушного Тараса Трясилу, – хохотнул Полупуд. – Челом, батька. Али не признал?

Седой казак шагнул наружу и протер глаза.

– Василий? Полупуд? Не может быть… – потом одним тигриным прыжком оказался рядом и сграбастал Василия в охапку, словно раздавить хотел. – Живой, чертяка?! Живой! А мы тебя…

– Знаю, батька, знаю… – Полупуд терпеливо сносил костедробильные объятия и даже вроде казался довольным. – Поживу еще. Вот, новика в курень привел. Примешь?

Куренной не столько сам отошел, сколько отодвинул Василия в сторону, словно тот весил не больше собственного прозвища.

– А ну-ка, повернись, сынку… Экий ты смешной… – проворчал тот с самым серьезным видом, а я едва сдержался, чтобы не засмеяться. Потому что куренной атаман, сам того не зная, слово в слово повторил первую реплику Тараса Бульбы из одноименного романа Гоголя.

– Хлипкий он какой-то, квелый… – гудел дальше Трясило. – Ручки белые… Из панычей, что ли? И на кой ляд он тебе сдался? Слепому ж видно, что его ни в поход с собой брать, ни на хозяйстве не оставить…

Достали, блин! Сколько они еще меня панычем звать будут? Руки мои давно в мозолях. И даже в два слоя. Кожа обветрилась и загорела. А если вспомнить, что я уже забыл, как выглядит мыло и зубная щетка, так и вовсе – биндюжник.

– Плохой выбор, Василий, – подвел черту под осмотром куренной. – Не получится из него казак. Неженка.

– Не хотел я разговор с этого начинать, чтобы парень не возгордился слишком, – насупился Полупуд, – да придется. А знаешь ли, батька, что если б не этот, как ты говоришь, паныч, – я давно распевал бы псалмы в райских кущах? Петро трижды жизнь мне спасал! И самое малое, чем я могу отблагодарить – взять его в науку. Кроме того, он совсем не такой хлипкий, как кажется. И еще – грамоту знает.

– Гм, чудны твои дела, Господи, – перекрестился куренной. – Трижды? А не брешешь, Василь?

– Пес брешет.

– Гм… Ну, тогда и говорить больше не о чем. Подойди ближе, хлопец и отвечай как на духу. Крещен?

– Да, батька. В честь первого апостола Господа нашего Петра.

– Веруешь ли в святую церковь нашу?

– Верую, батька.

– Перекрестись.

Гм, не врут, значит, первоисточники. Не дословно, но посвящение соответствует описаниям, сохранившимся до будущих времен.

– Ну что ж… Будь нам товарищем, живи по обычаю и не посрами веры отеческой. По старинному обычаю, в знак того, что вся твоя прошлая жизнь не имеет над тобой больше власти, полагается, Петро, дать тебе второе имя, казацкое. Которое ты либо прославишь, либо…

– Ангелом его прозвали, батька, – торопливо вставил Полупуд. – Спасенные им от басурманского плена бабы и дети… От их имени и от себя буду просить: оставить, не менять его.

– Ого! Я вижу, вам есть что обществу рассказать… – озадаченно поскреб грудь куренной. – Что ж, Ангел так Ангел. А там…

– Поживем – увидим, как сказал слепой перед смертью… – дернул меня за язык тот, что на правом плече сидит. Видимо, обиделся, что в его честь Чертом не назвали.

– Как ты сказал? – По лицу кошевого нельзя было понять: осерчал или наоборот – оценил шутку.

Поэтому я на всякий случай прибавил другую сентенцию. Более приличествующую данному событию и торжественную.

– Не имя красит человека, а человек – имя! Клянусь, что не посрамлю ни вас, батька куренной, ни учителя своего Василия Полупуда. И пусть Господь, взирающий на нас с небес, будет тому свидетелем!

Этот ответ куренному больше понравился. Он отечески похлопал меня по плечу и кивнул на дверь.

– Заходите, гм… калики перехожие. Хлопцы как раз обедают. И вы присоединяйтесь. Чем хата богата. Кулеш сегодня да рыба. Пятница… постный день.

– Спасибо, Тарас… – после того как с официальной частью было покончено, и куренной, и Василий заговорили проще. В конце концов, не в походе, когда атаманская власть непререкаема. А в обыденной жизни Трясило немногим Полупуда старше. – Не подумай, что нос воротим, но только что из-за стола Серка встали. За Петра говорить не буду, но сам – если хоть ложку еще съем – лопну.

– Ну, так посидите. О похождениях своих расскажете.

– Это можно, – согласился Полупуд. – Только скажи сперва, из Свиридового Угла есть кто в Сечи?

Куренной мотнул головой.

– Нет. Как гонец рассказал о том, что с деревней случилось. Оба Кречета, Секирник и Черствый Хома в тот же день ускакали. А Карапуз погиб недавно. Ходил с товарищами татарские улусы пощипать, поймал стрелу глазом. Там же в степи его и схоронили.

Тарас задумался, загибая пальцы.

– Да. Все… Один только Архип Тесля остался… Он со своим десятком и сыновьями в дальнем дозоре. К завтрашнему дню вернуться должны. Им и расскажешь, как беда случилась.

– Вот же принесла нелегкая того гонца, – досадливо махнул рукой Полупуд. – Я ведь хлопцам иную весть привез. Многие из свиридовцев живы остались. Я их в тайном месте спрятал. Корсак с ними зимовать будет. Не пропадут бабы. Но и помощь не помешает. Припасу кое-какого подвезти. Да и вообще… Охрима Кречета особенно было чем обрадовать. Его семья почти вся уцелела. А теперь казак еще невесть сколько душой маяться будет.

– Судьбу не обманешь… – пожал плечами Трясило. – На то и сердце, чтоб болело. А кто покоя хочет – семьей не обзаводится. Запоминай, хлопец… Чего встал, как засватанный? Проходи.

Спасибо, конечно, но у меня дела поважнее дружеских посиделок имеются. Правда, такие, что в рекламе не нуждаются.

– А можно, я тут обожду?

Уважительную причину с ходу придумать не удалось, спасибо – выручил Полупуд. Увидев недоумение на лице куренного, Василий объяснил мое нежелание заходить в курень:

– Петро, сколько себя помнит, в монастырской келье провел. Вот с тех пор и не любит потолка над головой. Никак небом да солнцем намиловаться не может.

Такой ответ седого казака устроил. Более того, он еще и от себя прибавил:

– Понимаю. После пяти лет турецкой неволи, я как на наш берег перебрался, почти сутки лежал в траве лицом вверх и ничего не хотел. Ни есть, ни пить… Лишь бы солнце светило, да на Чумацкий шлях[17] без решетки над головой можно было глядеть. Воля, она, брат, казаку всего на свете милее. Тогда и впрямь нечего тебе в курене сидеть… Походи вокруг, погляди, как казаки живут. Смотри, да на ус мотай. Спросят «кто таков», смело отвечай – новик Минского куреня. А захотят узнать больше – к Трясиле отправляй. Ко мне, значит. Я объясню… Ну, а спать захочешь – ложись, где понравится. Хоть поперек дороги. Будешь мешать – передвинут. Или перешагнут. Запомни, парень, накрепко: здесь над тобою нет ни пана, ни власти. Помимо закона Божьего да обычаев товарищества Сечевого. Их чти, а обо всем прочем можешь забыть, как о сне.

Я поблагодарил атамана за науку, пожелал приятного аппетита и потопал к нашей лодке.

Сейчас, пока большинство казаков обедают, имело смысл переставить ее в более удобное, для моего замысла, место. Так чтобы ночью она не привлекала внимания стражников. Как бы уверенно ни чувствовали себя запорожцы под защитой болот и плавней, все ж это было войско, а не цыганский табор. И мне не верилось, что и после заката казаки ведут себя столь же беспечно, как днем.

Как оказалось, ту чайку все-таки на сушу вытаскивали. Лежала она теперь вверх килем, как большущая, выброшенная на берег рыбина. Народу вокруг нее заметно поубавилось, и лишь несколько казаков, среди них знакомый уже нудист Смола, сидели на ней верхом и конопатили днище. А, может, смолили или еще чем иным занимались… В тонкостях судостроительных работ я смыслю мало. Главное, что все они были заняты, а дым от двух костров, на которых топили смолу, еще и дополнительно укрывал меня от лишних взглядов. К слову, многие запорожские рыцари тоже «светили» голыми задами, а те, что наготы стеснялись – оделись не многим больше. Кто в подвернутые до колен шаровары, а кто просто просунув между ног платок, концы которого крепились на поясе куском веревки.

Походил я немного по берегу, послонялся вокруг, прикидывая варианты, и решил прислушаться к древней мудрости. Гласящей, что лист прячут на дереве, а дерево в лесу.

Столкнул лодку на воду и потолкал к кострам.

– Тебе чего, парень? – заметил мои маневры один из казаков. – Погреться решил?

– Отцепись от него, Клещ. То выученик Полупуда, – узнал меня «чернокожий» Смола. – Василий прислал или сам по себе валандаешься?

– Сам, – поклонился казакам, выказывая уважение. – Если позволите, я туточки сбоку притулюсь. Мешать не буду. Погляжу только. Может, чему научусь?

– Смотри… – пожал плечами Клещ, теряя ко мне интерес.

А Смола, наоборот, махнул приветливо.

– Подходи ближе, не стесняйся. Мы только похожи на чертей, а на самом деле добрые, как эти… – он повертел пальцами в воздухе, но так и не подобрал сравнения, поэтому резко махнул рукой, как саблей. – И за науку денег не берем…

– Ага, только магарыч… – хохотнул кто-то мне невидимый, поскольку конопатил противоположный борт чайки.

– Святая правда, – весело скаля зубы, согласился Смола. – Никто в здравом уме от магарыча не откажется… Но и не требуем. Сами новиками были. Знаем, какими голодранцами люди сюда приходят. Ты лодку-то вытаскивай, не спи… И вверх дном переворачивай… – велел, видя, что я остановился в нерешительности. – Вот тебе первый совет, парень. Язык без костей… Пусть себе мелет на здоровье. А ты слушай, но гав ртом не лови. Руки должны делом заниматься. На ладонях ушей нет им разговоры без надобности. Понял?

– Да. Спасибо…

В общем-то я не столько слушал, сколько прикидывал, стоит ли мне и в самом деле устроить показательный ремонт лодки. Или ограничиться ролью «подай-принеси» у казаков. Но, как водится, без меня – меня женили. Пятиться и отнекиваться не было смысла. А вот резон поступать, как советуют, имелся. Со своей лодкой я был бы и при деле, и в то же время получал автономию. Мог возиться с ней как угодно долго. Даже если казаки, что трудились над чайкой, решат пошабашить и уйти.

Вытащить лодку я сумел без особых усилий, а вот когда стал переворачивать – сильно удивился. Столь шаткая на воде – кто из нас не оказывался за бортом от неловкой попытки пройти с носа на корму или поменяться местами с товарищем, – она на суше оказалась образцом устойчивости. Поднять и поставить ее на борт мне сил хватало с запасом. А вот все попытки преодолеть последние сантиметры, чтобы лодка перевернулась, заканчивались неудачей. Я аж взопрел…

Примерно на десятом подходе мелькнула мысль, что затея моя не такая уж и умная. К счастью, Клещ, вот уж не ожидал, смилостивился, молча подошел и так же молча подтолкнул в нужный момент. Потом подмигнул. Ничего, мол, старайся, молоток. Вырастешь – кувалдой станешь… И так же молча вернулся к работе.

– Возьми веник, который пожестче! – тут же отозвался Смола. – И как следует обмети днище. Быстрее обсохнет. А потом, если других дел нет, ступай вон под те вербы да вздремни пару часиков. Все равно надо ждать, пока солнце доски как следует не просушит. А вам с Полупудом, как я понимаю, последние ночи да деньки спать приходилось вполглаза. Да?

– Да… Но только Василий велел помалкивать. Сказал, вечером сам обо всем расскажет, кому интересно послушать. Как смеркнется, он будет в корчме старого Шмуля. Так что вы уж не серчайте, а я помолчу.

– От хитрец! – проворчал Клещ. – Узнаю Василия. Лис, а не Полупуд. Знает, как народ в корчму заманить да на дармовщину напиться. Любопытных на Сечи мало, а вот скучающих по вечерам – тьма тьмущая. Так что за хороший рассказ не один жбан поднесут. Лишь бы плел чего поинтереснее. Ты, хлопец, хоть намекни: найдется, что послушать, или лучше не терять зря времени и завалиться спать?

– Найдется, – отправить всех лишних подальше с берега входило в мои планы. – Еще как… Христом богом присягаю, – я осенил себя широким крестным знамением. – Одно только нападение стаи одичавших псов чего стоит[18]. Еле отбились… А как отряд харцызов бочкой пороха взорвали? Только ошметки во все стороны полетели… Ой, вот и проговорился! – я, словно в испуге, прикрыл ладонью рот. – Всё, всё! Больше ни слова не скажу, даже не упрашивайте!

Казаки переглянулись.

– Гм… Спасибо, парень, – искренне поблагодарил Смола. – Похоже, в самом деле, сегодняшний вечер будет повеселее, чем обычно. За добрую новость слушай второй совет. Вода просочится даже в такую щелку, куда волосок не просунуть. Так что конопать все швы подряд. Не пропуская ни вершка. Но и не старайся забить в щель лишней пакли, через силу. Когда доски набухнут, они станут сжиматься и могут искривиться. И течь только усилится. Запомнил?

– Да. Спасибо…

Я закончил обметать днище и задумался. Может, действительно пойти вздремнуть? Прошлые ночи само собой, а что сегодня поспать не придется – это наверняка. Вот только не проспать бы.

– Пан Смола… – я не знал, как новики должны обращаться к казакам, но вспомнил, что в те времена вроде было принято именно такое обращение.

– Чего-о? – вытаращился на меня казак.

– Пан… Ох, ты ж боже мой! – загоготал Клещ. – Ну, ты, парень, учудил. Точнее и не придумать. Попал как пальцем в небо. Вряд ли найдется на Сечи кто более подходящий для такого звания, чем Смола. Истинный вельможный пан.

– Ага, – подхватил другой запорожец. – Одни бархатные шаровары чего стоят. А шелковый жупан? У самого гетмана нет такого.

– Да что там гетман, – смеялся третий. – Сам ясновельможный пан круль[19] такого в жизни не носил.

– Ну, будет, будет… – проворчал Смола, который так и не надел на себя ничего, продолжая щеголять нагишом. – Чего прицепились к парню? Уважение хотел выказать. А ты не тушуйся, хлопец. Казакам только дай повеселиться. И палец в рот лучше не класть. По локоть отхватят. Антип я. Так и зови… Или Смолой кличь, тоже не обижусь. Чего хотел-то?

– Просить хотел… Антип… Если засну крепко, разбудите?

– О том не беспокойся. – Смола взглянул на солнце, едва-едва перевалившее зенит. – Спи. Две ладони твои. Потом позову…

– Спасибо.

Две ладони это сколько? Больше чем на два лаптя от локтя или меньше? Впрочем, не все ли равно? Передремать в любом случае надо, а то в голове уже ум за разум заходит. А заодно, если сон сразу не сморит, еще разок обдумаю, как именно этой ночью я Олесю освобождать стану.

* * *

Место под вербами было достаточно окультуренным под нужды отдыхающих. Трава примята, бодяки прополоты. Похоже, не я первый буду коротать в тенечке время, поджидая, пока что-то просохнет.

Вот только прежде чем засыпать, надо определиться, как действовать. Здесь все же не кино и не компьютерная игра, где все дозволено и никаких последствий не будет. Достаточно нажать рестарт. В жизни все сложнее.

Взять хоть, к примеру, часового. Спасая Олесю, вольно или невольно я подставляю его весьма серьезно. Вряд ли казака, из-под носа которого выкрадут охраняемого им преступника, за это по голове погладят. Казнить, может, и не казнят – не военное время, но накажут сурово. В науку другим.

А ведь он лично мне не враг и ничего плохого не сделал. Может даже, наоборот – случись встретиться при иных обстоятельствах, он оказался бы отличным парнем, и мы стали бы добрыми товарищами. Зато теперь, если узнают, кто девушку освободил, я получу персонального кровника. Который жизнь положит, лишь бы отомстить. Впрочем, для этого ему придется встать в очередь. Потому как я окажусь лицом вне закона… харцызом.

Вот и думай, голова, как сделать так, чтоб и волки были сыты, и овцы целы.

И что самое поганое, чем мягче я обойдусь со стражем, тем суровее будет наказание. Потому что если с бесчувственного тела спросу нет – со всяким может случиться, то умыкнув Олесю хитростью, я уж точно подведу казака под монастырь. Совсем кисло будет парню объяснять старшине, как такое могло случиться? И не заснул ли он, сучий сын, на посту? А насколько я уже успел понять казачью натуру, позор для них хуже смерти.

Значит, бить охранника придется хоть и аккуратно, зато сильно.

Голос Папанова, объясняющего Козодоеву план операции под кодовым названием «Дичь», зазвучал в голове настолько реально, что я улыбнулся…

А уже буквально в следующее мгновение, как мне показалось, ощутил себя той самой дичью, взлетевшей над столом и падающей в бассейн.

Летел недолго, но бултыхнулся знатно. Всплеск такой пошел, словно из пушки жахнули. Хорошо я плаваю, как рыба, и никогда не испытывал страха перед водой. Так что, погрузившись с головою в реку, даже спросонья не запаниковал, не нахлебался, а успел грамотно задержать дыхание. Сонливость, кстати, как рукой сняло.

И вместо добродушного настроения появилась злость. Как у того же Лелика на следующий день после фиаско в кафе. Хотите пошутить? Я не против. Сам люблю дружеские розыгрыши. Особенно такие, когда смешно всем, а не только шутникам.

В полете, видимо, успел сделать вдох, потому что воздуха хватало. И я, не теряя времени, перевернулся и, загребая как можно сильнее, поплыл против течения.

Я никогда специально не тренировался, но минуты на полторы дыхание умел задерживать. Под нагрузкой время, конечно, уменьшилось вдвое, но для моей затеи даже тридцати секунд вполне хватало. Всего лишь убраться с места падения и вынырнуть так, чтобы с берега не сразу заметили.

Если с первой частью задачи я справился самостоятельно, то вторая зависела от везения. Никаких нависающих над водой веток или полузатопленных коряг рядом не имелось. Единственная надежда – высматривать меня будут в противоположной стороне. И если никто не оглянется, то у меня будет шанс глотнуть воздуха и снова уйти под воду. Еще на минутку…

Повезло. Точно сказать, кто куда смотрел, не берусь. Но свой вдох я сделал незаметно. И когда вынырнул в очередной раз, то был уже метрах в пятнадцати позади всех, еще и прикрытый дополнительно изгибом берега.

Мог больше не прятаться. Да и не смотрели казаки по сторонам. После того как брошенный ими в воду новик не всплыл, запорожцам стало не до шуток. Как ни крути – а это убийство. Пусть неумышленное, но все же. Ни с того ни с сего, баловства ради – взяли и утопили парня. Загубили невинную душу.

Многие из казаков уже залезли в реку и ныряли, пытаясь найти тело. И делали это, конечно же, сдвинувшись вниз по течению. Время от времени переругиваясь, поминая недобрым словом тот миг, когда кому-то пришла в голову такая глупая думка.

Выбравшись на берег, я по широкой дуге обошел место поисков и встал у казаков за спинами.

– Бог в помощь, славяне! Потеряли чего, братцы? Подсобить не требуется?

Сперва казаки не поняли, кто спрашивает. Даже объяснять начали… Потом – разглядели. Некоторые удивились, некоторые начали хохотать. А после все дружно полезли на берег. Суля мне всяческие радости и удовольствия от их щедрот, да такие, которые даже Гоморра с Содомом не делал. Как только поймают…

Естественно, что дожидаться, пока чудо-богатыри во главе с Антипом Смолой, исполняющим обязанности дядьки Черномора, выберутся на сушу, я не стал. Вспомнил, что давно не видал Полупуда, и сделал ноги.

Далеко, правда, отбежать не успел.

– Погоди, Петро! – заорал вслед Смола. – Вернись! Пошутили и будя! Молодец! Зух! Хвалю! Хлопцы, подтвердите, что не тронем!

– Справный парубок, если мухи не забодают, глядишь, и казаком станет, – согласился Клещ. – Вертайся… Не обидим. Хотя, конечно, не мешало бы. Чтобы знал, как со старших дурней клеить.

Я придержал шаг и остановился.

– Не слушай его, – хлопнул товарища по спине ладонью Смола. – Мир…

– Мир, мир… – подтвердил тот. – Но жбан пива я с этого желтопузика все равно стребую. Когда-нибудь…

Против такого расклада я не возражал. Когда-нибудь – это слишком отдаленный срок. До него еще дожить надо. А там видно будет.

Казаки обещание сдержали. Больше ко мне никто не цеплялся. Если только замечание какое кто бросал мимоходом, касаемо уплотнения швов в лодке. Так и провозились все вместе до вечера. Они с чайкой, а я со своим плавсредством.

Кстати, вовремя я лодку на берег вытащил. Смола сказал, что пока я спал, за ней приходили казаки с дальнего дозора. Поскольку это их челн, и Полупуду Грач его лишь на время одолжил. Но когда узнали, что лодку конопатить будут, оставили. Работенка эта не из самых приятных, так что всякий рад, если ее удается кому-нибудь спихнуть. Повезло. Сделал бы иначе – пришлось бы другую лодку искать. И припасы…

В общем, всё к лучшему. И алиби заработал, и навык приобрел. Еще покойная бабушка любила приговаривать, что в жизни хорошо уметь всё, а пригодится то умение или нет – это уже не нам решать.

Как стало смеркаться, Смола со своей бригадой работу закончил. Долго плескались, отмывая тело от грязи. Используя вместо мыла глину и песок, а вместо мочалки жмут травы. А после засобирались в курень. Аккурат на надвратной башне из пушки бабахнули. Холостым и в треть заряда. Только чтобы знак подать, что день закончился, можно и разговеться, кто терпел и поста придерживался.

– Пошли с нами, Петро, – позвал Антип.

– Спасибо, немного осталось. Хочу закончить, чтобы завтра снова не пачкаться. Дно я уже сделал, а верхнюю часть и при костре хорошо видно.

Казак понимающе кивнул. К слову, закончив работу, он приоделся и теперь действительно мог сойти за средней руки шляхтича. Если слишком внимательно не приглядываться. Потому что следы смолы и дегтя можно было обнаружить на всей одежде и в самых неожиданных местах. Исключение – дорогие ножны. Обшитые зеленой замшей, они были идеально чистыми и ухоженными.

– Ну, как знаешь. Вольному – воля, спасенному – рай. Закончишь, костер не туши. Наоборот, подбрось пару поленьев. Так полагается. Чтоб страже со стены лучше берег видно было. Добро?

– Сделаю…

А вот это мне уже не понравилось. Не ошибся в предположениях, бдят казаки ночью. Хоть бы ворота не запирали, а то совсем тоскливо станет.

Ну, тут уж ничего не поделать, остается только ждать. Заодно и лодку вернуть в рабочее положение. Потом на это времени не будет. Дождался, пока артель конопатчиков не скроется из виду, остальным же невдомек, что я должен делать, и потащил лодку к воде. Теперь я был грамотный и сообразил, что даже на мели будет легче перевернуть ее в одиночку, чем мучиться на суше.

Изгваздался весь в непросохшем дегте, пару раз плюхнулся в реку, поскользнувшись на прибрежном иле, но цели достиг. Солнце еще подсвечивало красным закатом верхушки тростника, а лодка уже качалась на воде. Привязал, сложил обратно припасы, мысленно перекрестился и пошел в крепость. К тому времени стемнело достаточно для того, чтобы двигаться скрытно, но еще не настолько, когда всякий шорох кажется подозрительным.

До полуночи Сечь не спит. Так что и стражника не удивит мое появление, если заметит. Во всяком случае, сильно не обеспокоит, и он не станет издавать ненужные вопли, вроде: «Стой! Кто идет! Стрелять буду!»

Стрелять ему, положим, нечем. Кроме копья, другого оружия я не видел. А вот тревогу поднимать нельзя. Олеся к побегу не готова и не сразу поймет, что я ее друг. Пока объясню, пока с кандалами разберемся…

Вполне может статься, что у часового ключей нет. Хотя как-то же он ее «до ветра» должен водить? Девка все-таки. Неудобно на глазах у всей крепости нужду справлять. Одно дело казнить преступницу, как казацкий закон и обычай велят, другое – позорить почем зря. Думаю, Серко это понимает, и ключи у стражника должны найтись. Ну, а если не так – придется на месте что-то придумывать. Поэтому тишина мне очень нужна. А дальше – как повезет. Кто не рискует, тот не пьет шампанского… и в тюрьме не сидит. Но казнить ни в чем не повинную девушку, я не позволю.

И будь что будет! Как те же запорожцы любят приговаривать: «Дважды не умирать, а одного раза не миновать».