Ранним утром следующего дня, когда во дворе лишь воробьи, дворники да владельцы собак, веснушчатый пятнадцатилетний Сенька Гвоздарев помогает матери: они метут, в четыре руки вытряхивают урны; работают слаженно, явно не впервой.

— Ну чисто, сынок, пошли чай пить. — Гвоздарева развязывает низко надвинутую от пыли косынку и сразу молодеет.

— Ага, ты ставь, я сейчас.

— Куда, Сеня?

— Нужно. Минут на пятнадцать.

У Сеньки дело в квартале пустых домов. Подобрал старый стул, заглядывает в окна: «Ага, кресло тоже сгодится!»

Пытается отодрать доску, которой наискось забита дверь, доска не поддается. А кресло дразнит.

Досадливо что-то бормоча, Сенька направляется к сараю, чтобы раздобыть какой-нибудь рычаг. Отыскав ржавую лопату, возвращается к дому и повторяет попытку открыть дверь. Лопата гнется. Сенька снова идет в сарай, видит в дальнем углу лом. Через кучу хлама лезет туда. И вдруг останавливается, ошеломленный, а затем медленно, затаив дыхание, опускается на колени. Среди мусора перед ним лежит большой черный пистолет…

Тем же утром, но попозже, на бульваре встретились двое. Один — тот, что удирал от милицейских свистков, ограбив кассиршу, Бондарь, старый вор-рецидивист. Другой — Виктор Лабазников, его подручный, парень лет двадцати трех. Тенниска обтягивает налитые мускулы, голова ладно сидит на загорелой шее, лицо почти приятное, если б не уклончивый, рыскающий взгляд.

Разговор между ними вполголоса, но крутой:

— Нету? — шипит Бондарь. — Как нету? Искать надо уметь!

— Каждый сантиметр носом перекопал, маэстро. Клянусь!

— Значит, не в том сарае!

— Строго по вашим координатам: дом с голубятней, скамейка, две липы.

— Сарай к дому дверью? — проверяет Бондарь.

— Нет, боком. Дверь на одной петле.

— Ну там и есть! Неужели самому лезть после вчерашнего?

— Бесполезно, маэстро. Нету, — Виктор сокрушенно вздыхает и повторяет: — Нет.

В расстройстве Бондарь опускается на скамью.

— Влетела мне твоя поганая галантерея… Себе дороже.

— Главное — сами целы! Как за вами рванули на мотоцикле, я думал — конец. И все-таки не пустой ушли.

Бондарь пренебрежительно машет рукой.

— Еще кое-что я наколол, — спешит задобрить Виктор. — Во-первых, кассу взаимопомощи в одной конторе, где я взносы собираю как страховой агент. В получку они все по червонцу складываются и на следующий день решают, кому давать ссуду. А ночь денежки лежат у казначейши в письменном столе…

— И мне ты сватаешь эти паршивые червонцы?! Мне нужен настоящий, жирный кусок! В идеале надо работать полчаса в году. Остальное время путешествовать… на просторах родины чудесной.

— Есть жирный кусок, маэстро. Директор мебельного магазина. Козел в золоте и при нем коза в бриллиантах. Три комнаты битком добра, деньги прямо под ногами шуршат. Насчет имущества мы с ними уже договорчик оформляем. Дальше думают сынка застраховать — от законного брака.

— От чего?

— Это новую штуку придумали: родители страхуют парня или дочку, предположим, на тысячу рублей, платят взносы, а к свадьбе молодым выдается вся сумма на руки. Но после восемнадцати за каждый холостой год полагается надбавка от Госстраха.

— Не бреши.

— Да какой брех! Дотерпел до двадцати пяти — огребаешь четырнадцать процентов чистой прибыли. Для парней прямо клад: чуть какая заикнется про загс, а он ей нашу квитанцию — плюнем, дорогуша, на формальности, не наноси мне материальный ущерб. Мой козел заблеял от удовольствия, как услышал. Не знает, во сколько и оценить своего козленочка. Уточню, когда дома не бывают, и можно действовать без риска.

— В такой квартире без хозяина мороки часов на пять: что в подушки зашито, что по щелям рассовано. Надо самого просить, чтобы тайники выскребал. А он резонно спросит, на каком основании? Если я показываю калибр, вопросы отпадают. И на будущее острастка.

— Да с него ножа хватит! Даже вообще голыми руками. У него от 02 на пальце ожег будет!

— С голыми руками ходи сам. А холодным оружием я брезгую, да и не привык. Мне нужен пистолет.

— Как же вы его кинули?

— Потому что меня могли взять, дурень, уже в загривок дышали. Я не кинул, я аккуратно пристроил. Не впервые расстаемся, и всегда он ко мне возвращался. — Бондарь утирает потный лоб. — Не верю, что пропал. Куда ему за ночь деваться? Или ты продрых? Продрых?

— Обижаете, маэстро! Только-только первых прохожих дождался, чтобы не бросаться в глаза. Между прочим, до ночи еще вечер был. А там шпана шляется. Может, свести знакомство? Послушать разговоры и вообще?

В тесной казенной квартирке Гвоздаревых на первом этаже бедновато.

Сенька собирается уходить.

— Ма, я пошел!

— Даже и не поел толком. Что с тобой приключилось?

— Ничего, ма. Я к Терентьевым.

— Стой, дыра на рукаве. Снимай, зашью.

— Да ведь долго!

— Чего тут долгого, по шву. — Зашивая рубашку, она сообщает: — А вчера магазин ограбили, слыхал?

— Слыхал что-то. За новостройкой, да?

— Угу. С револьвером, представляешь?

Сенька вздрагивает.

— Поймали?

— Нет. Сейчас Миронов-участковый рассказывал, что прямо по пятам гнались. Между пустых домов чуть, говорит, не схватили, непонятно, как из рук ушел.

— Ма, а точно, что… револьвер! — спрашивает Сенька. — Случайно, не пистолет?

— А какая разница…

— Если Миронов что новое узнает, расскажи мне, ладно? — Он быстро надевает рубашку.

— Все-таки чудной ты сегодня. Что-нибудь натворил?

— Мм… Понимаешь, мама, врать я тебе еще не научился, а всю правду говорить не могу. Это называется «трудный возраст».

— Больно что-то трудный, Сеня.

— Переживем! Хлопни на счастье.

Гвоздарева шлепает Сеньку пониже спины, и он убегает.

Лихо насвистывая, он идет по двору. Сворачивает в подъезд дома, где живут Терентьевы.

Терентьевы — отец, мать и дети, Леша с Наташей, еще только садятся завтракать на кухне. Три звонка в дверь заставляют мать недовольно поджать губы:

— Кто это в такую рань?

— Сенька Гвоздик, наверно. — Леша идет отпереть.

— Странная манера — являться в дом, когда люди едва сели за стол.

— Почему! На Западе есть даже обычай приглашать к завтраку, — парирует Наташа.

— Но мы, кажется, не на Западе? — замечает отец с видом лихо сострившего человека.

— Это — во-первых, — подхватывает мать. — А во-вторых, не помню, чтобы я его приглашала.

— Он, между прочим, не к тебе, — бросает Леша, вернувшийся в кухню на последних ее словах. Он наливает две чашки чаю, сгребает со стола какую-то снедь и уходит.

— Вот так. И ничего не скажи. Рта невозможно раскрыть — сразу обиды! Растишь их, воспитываешь… — она свернула на привычную тему.

— Ну, завела, — скучливо тянет Наташа. — Подумаешь, событие — Гвоздик пришел!

— Ваш Сеня Гвоздарев — отпетый хулиган!

— Да кто его отпевал?

— Наташа, — присоединяется отец, — вы обязаны считаться с мнением мамы. Она пытается уберечь вас от дурных влияний.

— Курам на смех! Какое Гвоздик может оказать влияние?

— А такое, что этот дворничихин сын…

— Ну-ну-ну, — прерывает жену Терентьев, — подобные выражения… это не аргумент.

— Я, разумеется, лишена сословных предрассудков, но согласись, что его мать… Мужа бросила, вокруг хоровод мужчин… просто страшно представить, чего ребенок нагляделся и как это подействовало на его психику!

— Кисонька, может быть, не следует при Наташе… И, по-моему, Гвоздарева производит приятное впечатление.

— Ах и на тебя она производит приятное впечатление?!

— Ну что ты, я же не в том смысле!..

В дверях появляется Леша.

— Нельзя потише? Там все слышно.

Он затворяет дверь. Неловкая пауза.

— Но… в конце концов, я у себя дома… Имею я право говорить то, что думаю? И вообще — воспитанный человек не слышит чужих разговоров.

— Ты спутала, мамочка, это глухие не слышат.

— Наташа, не дерзи, — отцу очень не хочется ссоры.

— Имею я право говорить то, что думаю?

— Нет, не имеешь. Не доросла.

Наташа встает, забирает чашку и недоеденный бутерброд.

— И эта туда же! — кипятится мать. — И снова до вечера на улицу? Почему хоть в субботу не побыть немного дома! Вам созданы все условия для культурного отдыха!

— Ой, мамочки! Холодильник, телефон, ванна, газ, магнитофон — голова кругом от развлечений!

Отец укоризненно цокает языком.

— А что на улице?

— То, что рассказывали на лекции в ЖЭКе, — отвечает за Наташу мать. — Очень жаль, что вас не было. Приводились убийственные факты!

Наташа прыскает и уходит. Слышно, как ребята включают музыку.

— Ну что за дети, Гриша! Даже аппетит пропал. Разве я посмела бы хамить матери! Бывало, если делаешь что-нибудь не то, так ведь тайком, с оглядкой.

— Да, наши не стесняются. Хоть бы соврали для приличия. Холодильник, телефон… Не ценят ничего, что досталось трудами!

— По выражению твоего сына, они ищут иной смысл существования. А у самого две тройки в году, и из спортивной школы исключили. Как он без спорта в институт! Ты с ним говорил?

— Еще не определился. Выбирает.

— Какие могут быть выборы! Надо найти вуз, где требуется боксер-перворазрядник. Разве мы с тобой выбирали?

— Что же сравнивать, кисонька, мы были другими.

— Вот именно. Мы понимали, чего хотим, и добивались. Спроси свою дочь — какую общественную работу она ведет! Никакую. Ей скучно. Будто мне в ее годы было весело возиться со стенгазетой. Но я рисовала аршинные заголовки ради комсомольской характеристики.

— Да… — отец в задумчивости катает хлебные крошки. — Мы относились к жизни серьезно и ответственно.

Терентьевы свято верят в правоту своей жизни.

Наташа, Леша и Сенька выходят на улицу.

Хорошенькая Наташа выглядит старше своих лет, Сенька — моложе, а плотного Лешу легко со спины принять за взрослого мужчину, но полудетское упрямое лицо выдает мальчишку. К приятелям присоединяется Миша Мухин — смазливый, чернобровый. «Салют — салют», — дальше шагают вместе.

— Натка, я пришел к тебе с приветом. — Миша крутит пальцем у виска, — рассказать, что солнце встало… Что-то вы кисло-зеленые?

— Субботнее утро в кругу семьи, — бурчит Леша. — Интересно, взрослые — все идиоты или выборочно?

— Выборочно. Но многие.

— Неужели и мы такими будем? — задает Наташа извечный вопрос подростков.

— Я против, — заявляет Миша. — Кто «за», прошу поднять руку. Воздержавшихся нет? Принято: мы будем другими.

— Леха! — предостерегающе произносит Наташа.

На пути стоит кучка их ровесников. Леша выдвигается вперед, возглавляя свою компанию. Сенька порывается идти плечом к плечу, Наташа дергает его назад.

— Не лезь! Леша это не терпит!

— Он же Леха-Ледокол, — поясняет Миша. — Флагман. А мы в кильватере.

Леша идет на враждебную группу, как на пустое место, свободно свесив тяжелые кулаки. И группа в последний момент не выдерживает, расступается, пропуская его и остальных.

— Красиво! — восхищается Сенька.

— А-а… — поводит плечами Леша. — Подраться стало не с кем.