Снаружи мелькнуло что-то коричневое, и Адсо сорвался со столешницы так, будто кто-то крикнул: «Рыба!» Оказалось ничуть не хуже: это Лиззи возвращалась с молочной площадки, в одной руке миска с густыми сливками, в другой – масленка, к груди ненадежно прижат огромный кувшин молока. Адсо начал обвиваться вокруг ее ног, явно надеясь, что Лиззи споткнется и выронит все добро.

– Кот, не лезь, – сказала я и потянулась за кувшином, дабы спасти молоко.

– Спасибо вам, мэм, – слегка вздохнув, расслабила плечи Лиззи. – Просто не хотела два раза ходить. – Она шмыгнула носом и попыталась вытереть его рукой, едва не выронив масло.

Я достала из кармана платок и приложила к ее носу, едва сдержав привычное материнское: «Давай, сморкайся».

– Спасибо, мэм, – повторила она, кивая.

– Лиззи, с тобой точно все в порядке? – Не дожидаясь ответа, я подхватила ее за руку и потащила в свою приемную – там большие окна и хватит света, чтобы получше ее рассмотреть.

– Со мной все хорошо, мэм. Правда! – начала упираться она и прижала к себе сливки и масло, будто защищаясь.

Вид у нее был бледный – хотя Лиззи всегда бледная, словно из нее выпили всю кровь. Кожа казалась какой-то бесцветной, и это меня встревожило. Прошел почти год после того приступа лихорадки, и в целом у Лиззи все было хорошо, но…

– Иди сюда. – Я подвела ее к высоким табуретам. – Садись, это всего на минутку!

С явной неохотой Лиззи присела и пристроила масленку с миской у себя на коленях. Я забрала у нее посуду и, заметив немигающий хищный взгляд зеленых глаз Адсо, убрала все в буфет.

Сердцебиение нормальное – то есть нормальное для Лиззи, оно у нее обычно слегка учащенное и поверхностное. Дыхание… тоже в порядке, никаких хрипов или свистов. Под подбородком прощупывались лимфатические железы, но после малярии они остались увеличенными, будто округлость под нежной кожей размером с перепелиное яйцо. Железы на шее тоже увеличены, и вот они как раз прощупываться не должны.

Я приподняла веко Лиззи, внимательно всмотрелась в бледно-серый, беспокойно глядящий на меня глаз. Внешне все нормально, только немного налился кровью. И все же что-то было не так… не так с ее глазами, хотя я не могла понять, что именно. Нет ли у белков желтоватого оттенка? Нахмурившись, я повернула голову Лиззи набок, придерживая за подбородок, и она легко поддалась.

– Эй, у вас тут все в порядке? – В дверях замер Роджер, небрежно державший в руке определенно огромную и определенно мертвую птицу.

– Индейка! – воскликнула я, стараясь добавить голосу энтузиазма. Мясо индейки мне нравилось, однако на прошлой неделе Джейми и Бри уже забили пять гигантских птиц, отчего ужин в последние дни стал слегка однообразен. Три из них теперь висели в коптильне.

С другой стороны, дикие индюшки – птицы хитрые и убить их не так-то просто. Насколько я знала, Роджеру это прежде не удавалось.

– Сам подстрелил? – Я почтительно подошла к нему, чтобы полюбоваться добычей. Рождер держал птицу за лапы, крупные чашевидные крылья наполовину раскрылись, перья на грудке переливались на солнце черновато-зеленым.

– Нет. – Лицо у Роджера раскраснелось, то ли от солнца, то ли от радости, а может, от того и другого одновременно, загорелая кожа приобрела теплый оттенок. – Прибил ее, – с гордостью сообщил он. – Сначала камнем в крыло, потом догнал и свернул шею.

– Замечательно, – отозвалась я с уже более искренним восхищением. Хотя бы не придется доставать из мяса дробь или бояться, что сломаешь о нее зуб.

– Отличная птица, мистер Мак. – Лиззи соскользнула с табурета и тоже подошла посмотреть. – Такая жирная! Хотите, я возьму и выпотрошу ее?

– Что? А, нет, спасибо, Лиззи, я, э-э, сам этим займусь. – Роджер покраснел еще сильнее, и я едва сдержала улыбку. Он хотел похвастаться своей добычей во всем ее великолепии перед Брианной. Роджер взял птицу левой рукой, а мне протянул правую, перевязанную окровавленной тканью.

– Я слегка поранился, забивая птицу. Вы не могли бы?..

Я размотала ткань и, сморщившись, взглянула на то, что было под ней. Индюшка боролась за жизнь и оставила на тыльной стороне его ладони три рваные раны от когтей. Кровь уже почти запеклась, но из самого глубокого прокола выступили свежие капли и стекли по пальцу на пол.

– Ну да, слегка, – взглянула я на Роджера, подняв брови. – Иди сюда, садись. Я промою рану, и… Лиззи! Стой!

Воспользовавшись моментом, Лиззи решила удрать и робко двинулась в сторону выхода.

– Мэм, со мной все в порядке, – взмолилась она. – Ничего такого, правда ничего.

На самом деле я окликнула Лиззи, чтобы она не забыла забрать масло и сливки из буфета. С молоком пришлось попрощаться: встав на задние лапы, Адсо с головой погрузился в кувшин, из которого доносилось негромкое лакание. Этот звук эхом отразил капание крови Роджера на пол, и мне в голову вдруг пришла мысль.

– У меня идея, – сказала я. – Присядь-ка еще раз, Лиззи – нужна всего лишь капелька крови.

У Лиззи был вид, как у полевой мыши, которая оторвалась от своей крошки и поняла, что ее окружили совы. С большой неохотой она залезла обратно на табурет рядом с Роджером.

– Зачем вам ее кровь? – поинтересовался он. – Можете взять всю мою – за так. – Роджер широко улыбнулся, подняв израненную руку.

– Какое щедрое предложение, – сказала я, раскладывая чистые прямоугольнички стекол на льняной ткани. – Но у тебя ведь не было малярии? – Я схватила Адсо за шкирку и оттащила от молока, а потом открыла шкафчик.

– Насколько я знаю, нет. – Роджер с большим интересом следил за моими приготовлениями.

– Будь у вас малярия, сэр, вы бы такое не забыли, – грустно усмехнулась Лиззи.

– Наверное. Говорят, жуткая болезнь, – с сочувствием посмотрел он на нее.

– Еще какая. Кости ломит так, будто все внутри перебито, а глаза жжет, словно в аду. Сначала пот течет рекой, а потом знобит так, что зуб на зуб не попадает – того гляди, треснут… – Лиззи съежилась и вздрогнула, вспоминая о случившемся. – Я думала, что все прошло, – добавила она, с тревогой поглядывая на ланцет, который я стерилизовала в огне спиртовой горелки.

– Надеюсь. – Я взяла кусок ткани и бутыль из синего стекла, в которой хранился дистиллированный спирт, тщательно протерла кончик среднего пальца Лиззи. – У некоторых болезнь никогда не возвращается, и мне хочется верить, что ты, Лиззи, одна из них. Но у большинства переболевших она появляется снова, вот я и пытаюсь понять, не вернулась ли и к тебе малярия. Готова?

Не дождавшись кивка, я быстро пронзила кожу ланцетом, отложила его и взяла предметное стекло. Затем сжала ее палец, выдавила крупные капли крови на каждое из трех стекол и перевязала палец тканью.

Не медля, я взяла чистое стекло, накрыла им каплю и, распределив кровь по изначальному предметному стеклу, тут же убрала. Проделав то же самое со вторым и третьим стеклами, я отложила их высыхать.

– Вот и все, – улыбнулась я. – Изучить кровь я смогу только через некоторое время. Когда все будет готово, я тебя позову, хорошо?

– О… нет, не надо, мэм, – пробормотала она, вставая с высокого табурета и с ужасом глядя на заляпанные кровью стекла. – Мне не обязательно смотреть. – Лиззи сняла с пальца ткань, расправила фартук и выскочила из кабинета – все-таки забыв сливки с маслом.

– Прости, что заставила ждать, – извинилась я перед Роджером. – Просто подумала… – Я открыла шкафчик, достала три глиняных горшочка и откупорила их.

– Ничего страшного, – заверил меня Роджер. Он внимательно следил за моими действиями: я проверила, что кровь на стеклах подсохла, и положила по одному в каждый горшочек.

– Что ж, посмотрим. – Теперь я могла заняться его рукой – надо было промыть и забинтовать рану. – Все не так плохо, как я думала, – пробормотала я, отдирая с костяшек запекшуюся кровь. – Крови потерял немало, но это хорошо.

– Раз вы так говорите. – Роджер даже не дернулся, но и не смотрел на свою руку – вместо этого выглядывал в окно.

– Очищает раны, – объяснила я, протирая спиртом. – Не надо лезть вглубь, чтобы промыть.

Роджер со свистом втянул в себя воздух и, чтобы отвлечься, кивком показал на горшочки.

– К слову о крови, что это вы делаете с каплями нашей пугливой мышки?

– Хочу кое-что попробовать. Не знаю, получится ли, но я приготовила пробные красители из экстрактов некоторых растений. Если сработает, то под микроскопом я отчетливо увижу красные кровяные тельца – и то, что внутри них. – В моем голосе звучала надежда и неуверенное предвкушение.

Шансов на то, что удастся воссоздать клеточные красители из подручных материалов, было мало, но я не считала эту попытку неосуществимой. У меня имелись все привычные растворители – спирт, вода, скипидар и его дистилляты – и растительные пигменты, от индиго до шиповника, и я отлично знала, каковы их красящие свойства.

Кристалл-виолета и карбол-фуксина у меня не было, зато мне удалось выработать красноватый краситель, благодаря которому эпителиальные клетки становились четко видимыми, пусть и ненадолго. Осталось только узнать, подействует ли этот краситель и на красные кровяные тельца и включения в них или же придется использовать дифференциальное окрашивание.

– И что же внутри них? – с интересом повернулся ко мне Роджер.

– Plasmodium vivax, – ответила я. – Простейший организм, вызывающий малярию.

– И вы можете его разглядеть? Я думал, микробы слишком маленькие, даже под микроскопом не увидеть!

– Ты прямо как Джейми, – с терпением ответила я. – Хотя мне нравится, как шотландцы произносят слово «микр-р-обы», звучит так зловеще с вашим раскатистым «р».

Роджер засмеялся. Из-за повешения его голос потерял былую силу, но низкие, жесткие тона остались.

– Почти так же хорошо, как «р-р-резня», – сказал он.

– Ох, шотландцам только и подавай «резню». Кровожадные вы ребята.

– Что, прямо все? – Роджер широко улыбнулся – такое обобщение его ничуть не беспокоило.

– Все до одного, – уверенно ответила я. – На вид спокойные, но попробуй только задеть шотландца или обидеть его родных, и голубые береты хлынут через границу.

– Потрясающе, – пробормотал Роджер, глядя на меня. – И вы замужем за одним из них уже…

– Достаточно долго. – Я закончила промывать и протирать его руку, затем промокнула рану свежей марлей – на ней остались небольшие красные пятнышки. – Кстати, о кровожадности… Ты знаешь, какая у тебя группа крови?

Роджер удивленно изогнул темную бровь.

– Да. Знаю. Первая положительная.

Его темно-зеленые глаза со вниманием и интересом наблюдали за мной.

– Очень любопытно. – Я еще раз сменила квадратик марли и начала заматывать рану бинтом.

– Насколько именно любопытно? – спросил Роджер.

– Относительно любопытно.

Я достала предметные стекла, с которых капал розовый и голубой краситель. Одно поставила сохнуть, оперев о кувшин с молоком, другие два поменяла – положила стекло с розовым в голубой краситель и наоборот.

– Есть три основных группы крови. – Я осторожно подула на стоящее у кувшина стекло. – На самом деле их больше, но об этих трех знают все. Считается, что у каждого из нас одна из этих групп крови – первая, вторая или третья. Как и остальные черты человека, она передается по наследству; учитывая, что люди, в общем, разнополые, половину генов вы наследуете от одного родителя, а еще половину – от другого.

– Смутно помню что-то такое из школы, – с иронией ответил Роджер. – Эти чертовы – простите меня – схемы, где показана гемофилия в королевской семье и все такое. Правда, полагаю, сейчас это имеет более личное значение?

– Не знаю, – сказала я. – Возможно.

Розовое стекло, кажется, подсохло. Я осторожно положила его на предметный столик микроскопа и наклонилась, чтобы настроить зеркало.

– Дело в том, – я прищурилась, глядя в окуляр и крутя ручку фокусировки, – что эти группы крови связаны с антителами – такими маленькими штучками странной формы на поверхности клеток крови. То есть у людей со второй группой крови – один вид антител на клетках, у людей с третьей группой крови – другой, а людей с первой группой крови их нет вообще.

Красные кровяные тельца показались внезапно – слегка окрашенные, будто кругловатые розовые тени. То тут, то там попадались пятна потемнее – то ли продукты распада клеток, то ли одна из более крупных белых клеток. В остальном ничего особенного.

– Итак, – продолжила я, доставая из раствора остальные два стекла, – если один из родителей передал ребенку ген первой группы крови, а другой – второй группы, то у ребенка будет вторая группа крови, ведь проверяют ее по антителам. При этом у ребенка все равно имеется ген первой группы крови.

Я осторожно помахала одним из стекол, обсушивая его.

– У меня вторая группа крови, а у моего отца была первая, то есть оба его гена несли первую группу крови. Какой бы из них ни передался мне, это был ген с первой группой. Значит, вторая группа крови передалась мне от матери.

Увидев, как тускнеет взгляд Роджера, я вздохнула и отложила стекло. Бри рисовала для меня споры пенициллина и оставила у микроскопа блокнот и графитовый карандаш. Я взяла блокнот и перевернула его на чистую страницу.

– Смотри, – нарисовала я небольшую схему.

– Видишь? – ткнула я карандашом. – Я не уверена, какая группа крови у моей мамы, но это неважно – раз у меня вторая группа, значит, этот ген передала мне она, потому что у отца его не было.

Следующее стекло почти высохло. Я отложила карандаш, положила его на предметный столик и посмотрела в окуляр.

– Вы можете увидеть группу крови – то есть эти антитела – через микроскоп? – Роджер подошел сзади.

– Нет, – ответила я, не отрываясь от окуляра. – Разрешающей способности микроскопа на такое не хватит. Надеюсь, получится увидеть кое-что другое. – Я слегка сдвинула ручку, и клетки попали в фокус. Я наконец выдохнула, по телу прошла легкая дрожь. Вот они, дискообразные розоватые капли красных кровяных телец, – и внутри некоторых клеток, и более темные, и округлые, и похожие на кегли. Сердце радостно забилось.

– Посмотри, – сказала я Роджеру и отошла. Он наклонился и прищурился.

– И на что я смотрю? – с недоумением спросил он.

– Plasmodium vivax, – с гордостью ответила я. – Малярия. Маленькие темные сгустки внутри клеток. – Круглые сгустки – это простейшее, одноклеточный организм, которое попадает в кровь с укусом комара. Те, что похожи на кегли для боулинга, – это отпочковывающиеся простейшие, готовые к репродукции. Почкуясь, они размножаются, пока не разрывают кровяную клетку, – объяснила я, еще раз глянув в микроскоп, – а затем перемещаются в новые клетки крови, снова размножаются и разрывают их – в этот момент пациент и страдает от малярийной лихорадки и озноба. Когда Plasmodium в состоянии покоя, то есть не размножается, с пациентом все в порядке.

– Что же заставляет их размножаться? – с интересом спросил Роджер.

– Точно никто не знает. – Сделав глубокий вдох, я закупорила бутылочки с красителем. – Но можно проверить и посмотреть, что происходить, если они все же размножаются. На хинине долго не прожить, даже принимать его в течение долгого времени не получится – хина слишком дорогая, а отдаленные последствия такого лечения неизвестны. И пенициллин, к сожалению, на простейших не действует. Я буду проверять кровь Лиззи каждые несколько дней и, если Plasmodium станет быстро увеличиваться, сразу начну давать ей хинин. Если повезет, это предотвратит заболевание. Однозначно стоит попробовать.

Глядя на микроскоп и стекло с розово-голубыми мазками, Роджер кивнул.

– Точно стоит, – тихо подтвердил он.

Когда я наклонилась поднять окровавленный кусок ткани, которым была замотана его рука, Роджер спросил:

– Вы знаете, какая группа крови у Бри?

– Третья, – ответила я, глядя на ящик с бинтами. – Довольно редкая, особенно для белых. Чаще всего встречается у немногочисленных и довольно уединенных народов – у индейских племен на юго-западе Америки, у некоторых чернокожих народов. Возможно, они родом из определенных районов Африки, но, конечно, к тому времени как были открыты группы крови, эта связь уже утратилась.

– Немногочисленные, уединенные народы. Может быть, шотландские горцы?

– Может быть, – посмотрела я на него.

Роджер молча кивнул, явно о чем-то задумавшись. Затем взял карандаш и медленно сам нарисовал в блокноте схему.

– Все верно, – сказала я, когда Роджер вопросительно посмотрел на меня. – Именно так.

Криво улыбнувшись в ответ, Роджер опустил взгляд и уставился в схему.

– Так вы можете определить? – наконец спросил он, не отрывая глаз от блокнота. – Можете сказать точно?

– Нет, – ответила я, со вздохом бросая кусок ткани в корзину для белья. – В смысле, я не могу точно узнать, твой ли сын Джемми. Возможно, получится определить с точностью, если он таковым не является.

– Как так? – Роджер побледнел.

– У Бри третья группа крови, а у меня вторая. Значит, ей передался ген третьей группы и мой ген первой группы, один из которых затем перешел к Джемми. Ты мог передать ему только первую группу крови, другого гена у тебя нет.

Я показала на небольшую подставку с пробирками с сывороткой, стоявшую у окна, – их содержимое отливало коричневато-золотым в лучах вечернего солнца.

– Итак. Если и Бри, и ты, его отец, передали Джемми ген первой группы, значит, у него первая группа крови – в ней не будет никаких антител, и она не среагирует на сыворотку из моей крови или из крови Джейми или Бри. Если от Бри Джемми получил ген третьей группы, а от тебя – первой, то у него третья группа крови – она среагирует на сыворотку из моей крови, но не из крови Бри. В обоих случаях ты можешь быть его отцом – однако им может оказаться любой человек с первой группой крови.

Сделав глубокий вдох, я взяла карандаш и начала рисовать свою схему под схемой Роджера. Я медленно водила карандашом, проговаривая вслух возможные варианты.

– Но… – постучала я карандашом по бумаге, – если у Джемми вторая или четвертая группа, то у его отца не была гомозиготная первая группа – это когда оба гена одинаковы, как у тебя. – Слева от предыдущей записи я записала другие варианты.

Роджер посмотрел на этот «х», явно задаваясь вопросом, почему я так написала. Конечно, кандидатом в отцы Джемми не мог быть кто угодно, и все же я не написала там «Боннет» – может, из-за суеверия, а может, просто не хотела волновать Роджера.

– Не забывай, – будто оправдывалась я, – что первая группа – очень распространенная.

Роджер что-то проворчал в ответ и, присев, с задумчивым видом уставился на схему, слегка прикрыв глаза.

– Значит, – наконец произнес он, – если у него первая или третья группа крови, то он может быть моим сыном, но это не точно. Если вторая или четвертая – Джемми точно не мой.

Роджер медленно потирал пальцем бинт на руке.

– Результат приблизительный, – сглотнув, сказала я. – Я не могу… в смысле, всегда есть возможность ошибки.

Роджер кивнул, не глядя на меня.

– Вы говорили об этом Бри? – тихо спросил он.

– Конечно. Она не желает знать, но сказала, чтобы я сделала тест, если ты хочешь.

Роджер нервно сглотнул и резко поднял руку к шраму на горле.

Я отвернулась, чтобы оставить его наедине с мыслями, и склонилась над микроскопом. Придется сделать сетку – счетную сетку, которую можно наложить на стекло, чтобы оценить относительную плотность зараженных малярией клеток. Правда, на тот момент достаточно было определить и на глазок.

Я вдруг подумала, что теперь, когда у меня есть пригодный краситель, надо взять кровь и у остальных в Ридже – для начала хотя бы у всех живущих в доме. В горах комары встречались куда реже, чем у побережья, но их все равно немало, и даже если у Лиззи все в порядке, она может быть потенциальным переносчиком инфекции.

– …четыре, пять, шесть… – Я считала зараженные клетки себе под нос, пытаясь не обращать внимания ни на Роджера, сидящего позади меня на табурете, ни на внезапное воспоминание, которое непроизвольно всплыло у меня в голове, когда я назвала ему группу крови Брианны.

В возрасте семи лет ей удалили гланды. До сих пор помню, как хмуро доктор взглянул на ее медкарту, в которой как раз была отмечена группа крови, – пациентки и ее родителей. У Фрэнка, как и у меня, была вторая группа крови. А если у обоих родителей вторая группа, у них ни при каких обстоятельствах не может родиться ребенок с третьей группой крови.

Доктор оторвал взгляд от медкарты, посмотрел на меня, затем на Фрэнка, потом снова на меня. Его лицо искривилось от смущения, а глаза холодно изучали меня, словно на моем лбу было написано «блудница».

Фрэнк, слава богу, заметил взгляд доктора и спокойно сказал:

– Моя жена овдовела, я удочерил Бри еще малышкой.

Доктор тут же растаял, а Фрэнк крепко схватил меня за руку за складками моей юбки…

Послышался какой-то звук – это Роджер позади меня поднялся. Я обернулась, и он улыбнулся.

– Кровь не важна, – тихо сказал Роджер. – Он мой сын.

– Да, – ответила я, и к горлу подступил комок. – Знаю.

Мгновение тишины нарушил громкий треск, и я испуганно оглянулась. Мимо моих ног пронеслись перья индюшки, и Адсо, застигнутый на месте преступления, выскочил из кабинета с огромным опахалом в виде откушенного крыла, зажатым в зубах.

– Ах ты, кровожадный котяра! – крикнула я.