Я родился в Хури-Хольдэ, в доме 7682 по улице Станатин — или Зеленой, как сказали бы вы, — в сто двенадцатый день 4575 года. У меня был старший брат, Сарк, который, хотя он и был распределен в класс текнов, предпочел стать триллом и вскоре сделался одним из наиболее прославленных художников Хури-Хольдэ. Мой отец, Раху, также трилл, был пусть и не гениальным, но довольно-таки известным драматургом. Моя мать, Афия, была текном, астрофизиком обсерватории Тефантиор, что в южном полушарии.

Детство мое было счастливым и прошло без особых приключений. В школе я очень быстро проявил себя благодаря способности с ходу и жадно усваивать любые научные знания, и к двенадцати годам стало ясно, что я буду текном.

В пятнадцать лет, на год раньше срока, я прошел психотехническое обследование и был распределен в класс текнов. После этого я ушел из общей школы и до восемнадцати лет учился на подготовительных курсах университета, по окончании которых мне предстояло принести клятву текна.

Тот день я буду помнить всегда. Накануне я прошел трудный, слишком трудный экзамен. Вместе с тем это был, хотя я этого и не знал, еще и заключительный, решающий тест — тест на честность. Я сидел совершенно один в аудитории, ломая голову над задачами, которые, как мне стало известно позднее, специально были подобраны для гораздо более высокого, нежели мой, уровня знаний, а рядом на столе небрежно лежал якобы случайно забытый учебник с решениями. Я провел в этой аудитории несколько ужасных часов. Мне сказали, что, если я не решу задачи, мое распределение в класс текнов может быть пересмотрено. Я подозревал, что забытый учебник — ловушка, и в то же время твердо знал (так как мне позволили удостовериться в этом лично), что проследить за мной нет ни малейшей возможности. Я преодолел искушение и сдал экзаменатору практически чистый листок, решив лишь одну задачу из шести, да и то, как сказал позднее властитель чисел, совершенно необычным способом. И хорошо, что я не стал жульничать — в противном случае меня бы тотчас же безжалостно выгнали!

Утром перед клятвой я в последний раз облачился в свою обычную светлую одежду. С тех пор и до конца жизни мне предстояло носить темно-серое одеяние текнов. Меня провели на самый верхний уровень дворца Совета, Солабака, как называли его мы, и я предстал перед Советом властителей. Они все были там, даже марсианские и венерианские властители, восседая за большим, в форме полумесяца, столом из никеля. Зал был огромным, и я чувствовал себя каким-то потерянным — ведь я был совсем один перед собранием величайших умов нашего времени.

Трах, властитель-координатор, встал и медленно произнес:

— Хорк Акеран, вы были сочтены достойным называться текном. Сейчас вы принесете клятву. Тем не менее, прежде чем вы это сделаете, я хочу в последний раз предупредить вас, что ваше распределение не даст вам никаких преимуществ, ни общественных, ни личных. Подумайте как следует в последний раз. Закон текнов гораздо более суров и требователен, нежели закон триллов, и отныне вам придется ему подчиняться. Из курса специальной истории вы уже знаете, какие ужасные беды обрушились на наших предков, слишком легкомысленно относившихся к науке. Став текном, вы будете нести ответственность перед всем человечеством, нынешним и будущим. Итак, вы решились?

— Да, властитель.

— Хорошо. Произносите клятву!

— Перед памятью тех, кого уже нет с нами, перед всеми ныне живущими, перед теми, кто еще не родился, я, Хорк Акеран, текн, клянусь никогда не разглашать без разрешения Совета властителей никаких научных открытий, которые я могу сделать в своей или в какой-либо иной области. Я клянусь никогда — из гордости ли, из тщеславия ли, из алчности ли, или же по недосмотру, по неосторожности или же по политическим мотивам — не сообщать никому, кроме текнов, ни единого слова, ни единого имени, разглашение которых не будет одобрено Советом властителей. Точно так же я клянусь не разглашать открытий других текнов, и, если, на беду, я нарушу свою клятву, клянусь без возражений принять справедливую кару. Единственным возможным исключением из этого закона станет тот случай, если сообщенные мною сведения смогут спасти человеческую жизнь, но и тогда я всецело отдамся на суд властителей, и только они решат, правильно ли я поступил.

На этом все и закончилось. Я получил серое одеяние текнов и вернулся в университет. Через два года я уже специализировался в астрофизике. После этого еще четыре года мне пришлось работать в лунной обсерватории Теленкор, расположенной в том месте, что вы называете цирком Платона. Наконец, опубликовав в специальных изданиях для текнов несколько статей, которые были сочтены интересными, я попросил перевести меня в астрофизическую обсерваторию Герукои, что на Меркурии, откуда велись наблюдения за Солнцем. Страсть к науке сыграла решающее значение в этой просьбе, но, по правде сказать, не являлась единственной причиной. Моя жизнь студента, а затем и молодого текна, проходила скучно и без приключений. Как и у любого текна, у меня имелся небольшой космомагнетический корабль, способный осуществить перелет с Земли на Луну. То была не привилегия, но необходимость. Таким образом, я возвращался в Хури-Хольдэ довольно-таки часто. Во время одного из таких перелетов я познакомился с прелестной девушкой, Альтией, которая была триллом, актрисой большого театра. На первых порах у нас все шло лучше некуда, но затем она предпочла мне другого, и, чтобы забыть ее поскорее, я и хотел улететь на Меркурий.

В Герукои я провел два года своей жизни. Мы располагали там целым научным городком, раскинувшимся у подножия горы Теней, на терминаторе, на 10 градусе северной широты. Над поверхностью выступали лишь четыре купола с антитермическим покрытием. Два из них находились в зоне вечных сумерек, почти на границе жаркого пояса; два других — в зоне вечной ночи. Субструктуры, напротив, простирались под знойным полушарием, где, то тут, то там, рядом с зеркалами, улавливающими солнечную энергию, высились различные автоматические обсерватории.

На Меркурии постоянно находилось не более трехсот человек, мужчин и женщин, и все они были текнами. Я прибыл туда в день своего двадцатипятилетия. Космолет доставил меня в астропорт темного полушария. Я едва успел разглядеть голую замороженную почву, поблескивавшую в свете прожекторов, прежде чем спустился в подземелье.

Я никогда не забуду свою первую вылазку, случившуюся несколькими днями позднее. Наша небольшая группа выбралась на поверхность через шлюз блока № 4. Нас окружала ледяная ночь. В небе сверкали неподвижные звезды, ослепительный свет Венеры отбрасывал на почву наши тени. Мы сели в некое массивное транспортное средство, специально сконструированное для малых планет со слабым притяжением. За рулем находился Сни, прибывший в Герукои на полгода раньше меня, а впоследствии ставший моим ассистентом.

Мы двинулись к терминатору. По мере нашего к нему приближения сумерки медленно рассеивались. Вершина горы Теней, расположенная у границы темной зоны, сверкала на фоне черного неба, освещенная косыми лучами Солнца и казавшаяся нереальной, словно висящей в пустоте над странно переливающимися тенями, благодаря которым гора и получила это название. Мы проехали мимо блоков № 1 и № 2 и оказались в знойном полушарии. Фильтрующие экраны мгновенно оградили нас от слепящего света. Я услышал, как потрескивает от жара кузов машины.

— Расширение, — пояснил Сни. — Внешняя, антитермическая броня — из подвижных пластин, вот они и ходят туда-сюда.

Наша машина не позволяла углубиться в освещенную зону. Без скафандров или специальных транспортных средств, сберегавших полученную энергию, удаляться более чем на двести метров от терминатора не рекомендовалось. В центре освещенного полушария температура превышала 700 градусов от абсолютного нуля. Я побывал там лишь однажды, воспользовавшись подземным туннелем, когда понадобилось осмотреть главную солнечную энергоцентраль, расположенную в глубине долины. Ее мощные генераторы приводились в движение турбинами, работавшими на перегретом ртутном пару.

В тот раз мы добрались только до 30 градуса долготы. Но впоследствии я часто выходил на поверхность. Крайне сухая почва Меркурия представляет собой сплошное нагромождение глыб, растрескавшихся от резких колебаний еще в те далекие времена, когда планета вращалась вокруг своей собственной оси, — хотя, как знать: может, они растрескались и по другой, не известной мне причине? Иногда передо мной вздымались мрачные голые скалы, порой попадались долины, заполненные тончайшим сыпучим пеплом, в котором можно было утонуть, как в воде. Люди погибали в них, засыпанные неведомой высоты грудами песка. Никакими словами не описать мертвящий ужас этих равнин, над которыми на фоне безумного неба, озаренного заревом Солнца, вздымаются черные вулканы!

В подземных городах жизнь чем-то напоминала ту, которой живут ваши полярные экспедиции. Нас было достаточно много, чтобы вид одних и тех же слишком знакомых лиц не вызывал неприязни; напротив, нас всех, или почти всех, связывала тесная дружба. Нас объединял «меркурианский» дух, как мы говорили, дух, который сохранялся даже после возвращения на Землю, возрождаясь на «дружеских встречах бывших меркурианцев». Все меркурианцы были добровольцами, и лишь немногие просили сократить им обычный срок в три земных года. Большинство рано или поздно снова возвращалось на Меркурий. Некоторые здесь даже родились, например, старина Хорам, единственный человек, который действительно знал всю планету. О ее ледяных или раскаленных пустынях он говорил с безмерной любовью.

Проведя на Меркурии год, я написал служебную записку о солнечных пятнах, которая принесла мне должность директора обсерватории, и назначил Сни своим ассистентом. Это был молчаливый, но не унылый парень, великолепный физик, хотя и не гениальный, но главное — абсолютно надежный. Он был старше меня на год, мы познакомились еще в университете. Я весьма ценил серьезность и солидность его рассуждений, пусть они и не были блестящими. Тогда мне казалось, что этого поста он заслуживал уже благодаря одним лишь этим своим достоинствам, но теперь, смотря со стороны, я задаюсь вопросом: а не сыграл ли определенную роль в моем выборе тот факт, что он был кузеном Альтии? Так или иначе, сожалеть о своем решении мне не пришлось.

Мои исследования вынуждали меня проводить почти все свое время в подземной лаборатории, глубоко под блоком № 3 и чуть поодаль от оного. Я обрабатывал данные об активности Солнца, собираемые семью автоматическими обсерваториями знойного полушария, и под моим начальством, помимо Сни, трудилось еще пять молодых физиков.

Каждые два месяца прибывавший с Земли космолет доставлял оборудование, продукты, которые вносили приятное разнообразие в наше меню, состоявшее в основном из плодов гидропонных теплиц, и последние новости. Близость Солнца мешала использованию электромагнитных волн, а пользоваться волнами Хека, теоретическое существование которых я доказал какое-то время назад в вашу эпоху, и которые распространяются гораздо быстрее света, мы тогда еще не умели.

Я вот уже полгода работал над развитием своей теории о солнечных пятнах, когда вдруг заметил, что, если мои расчеты верны, скоро наступит конец света. Я и сейчас помню, как впал тогда в оцепенение, усомнился в самом себе, раз двадцать перепроверил расчеты — и в конечном счете пришел в ужас! Словно безумный, я выбежал из лаборатории, поднялся на поверхность в освещенном полушарии и уставился на солнце, висевшее низко над горизонтом. Пылавшее в небе, оно было таким, каким всегда его видели люди. И однако же, если я не ошибался, в более или менее отдаленном будущем, лет через сто, через десять, завтра, а может, и через секунду, этот чудовищный шар должен был взорваться, уничтожив огненной волной Меркурий, Землю и всю Солнечную систему!

Я стоял так, словно зачарованный, до тех пор, пока мой скафандр не нагрелся настолько, что я просто вынужден был вернуться.

Я уже запрыгнул в антигравитационную трубу, когда в голову мне пришла новая мысль, и, скрутив кнопку контроля на своей грудной клетке, я ушел практически в свободное падение. Оказавшись внизу, я бросился в лабораторию и, никому ничего не сказав, работал более шестидесяти часов — без еды, без сна, поддерживая себя одними лишь психостимуляторами. Человек — забавное существо! Когда я обнаружил наконец, что взрыв Солнца неизбежен, но произойдет лишь через десять — пятнадцать лет, я расхохотался и, несмотря на усталость, бросился в пляс, танцуя и со стульями, и даже со столами. Затем я успокоился. Следовало незамедлительно предупредить Совет властителей. Я попросил директора обсерватории, пожилого текна по имени Брир, сейчас же отправить на Землю вспомогательный космолет с моим докладом. Сначала он ответил отказом, и я вынужден был сказать ему правду. Через несколько дней космолет вернулся, доставив на Меркурий властителя неба собственной персоной.

За исключением моего старого университетского преподавателя, Керта, властителя атомов, я никогда прежде не общался близко со столь могущественными персонами. Хани, властитель неба, был высоким, широкоплечим старцем с холодными голубыми глазами, тщательно ухаживавшим за архаичной длинной седой бородой. Он прошел прямиком в мою лабораторию в сопровождении другого, просто-таки восхитительного архаизма — молодой блондинки, которой оказалась его внучка Рения, геолог и геофизик, ученица Снэ, властителя планет. Но в тот момент, должен признать, я не обратил на нее особого внимания. Я ознакомил Хани со своими новыми методами расчета и с результатами, к которым они меня привели. Он неспешно перепроверил мою работу, но ошибок не обнаружил. Подняв глаза, он прошелся взглядом по тихой и пустынной лаборатории, меланхолично посмотрел на внучку, потом на меня.

— Даже жаль, Хорк, что ваши расчеты верны. В должное время вы, несомненно, и сами стали бы властителем...

Мы долго сидели молча. Я взглянул на Рению. Она и бровью не повела, когда я изложил результаты моих трудов. Ее зеленые глаза затуманились, но тонкие, правильные черты лица сохранили выражение спокойной решимости. Она заговорила первой:

— Неужели мы действительно ничего не можем сделать? Неужели человек жил напрасно? И не будет ли лучше отправить в гиперпространство звездолеты, пусть даже только один из тысячи долетит. хоть куда-то?

— Я думал о другой возможности, — сказал я. — Похоже — во всяком случае, так мне сейчас представляется, — взрыв достигнет только орбиты Урана или, на худой конец, Нептуна. Мы имеем дело не с какой-то новой, или сверхновой, звездой, но с чем-то иным. И если мы сможем отвести Землю на достаточное расстояние.

— Именно это и нужно сделать, — сказал Хани. — Вот только успеем ли мы? Десять лет — слишком маленький срок для подобного предприятия! Я останусь здесь с вами на месяц. В конце концов, все ваши экстраполяции основаны только на наблюдениях последнего полугодия. Я согласен с вами: Солнце не превратится в классическую новую или сверхновую звезду, однако кое-какие общие черты все же просматриваются. Я затребую копии всех докладов, которые касаются Солнца и новых звезд. Мы вместе продолжим вашу работу, а там уже посмотрим.

За исключением Брира, Хани, Рении, моих непосредственных помощников и меня самого, никто на Меркурии, даже астрономы, не догадывался о жестокой правде. Своих результатов я добился благодаря новой методике расчетов. Все полагали, что Хани явился в инспекционное турне — факт редкий, но не беспрецедентный. Теперь, когда я уже не нес всей ответственности за исследования и бремя тяжкой тайны со мной делили другие, на меня навалилась невероятная усталость, и я был вынужден взять несколько дней отгулов — мои серые клеточки нуждались в небольшой передышке. Я воспользовался этим вынужденным отпуском для того, чтобы показать Меркурий Рении. В космолете Хани мы облетели планету со всех сторон на предельно низкой высоте. Последний день мы провели на вершине горы Теней, где располагалась небольшая станция отдыха. Рения оказалась чудесной спутницей, веселой и оптимистичной. То был ее первый прилёт на Меркурий, но вместе с дедушкой она уже бывала на Марсе, спутниках Юпитера и Сатурна и даже на Нептуне. Что до Венеры, то там она родилась — Хани был венерианином по происхождению, — но покинула эту планету еще в юном возрасте.

Когда-то, за сколько-то тысячелетий или даже миллионов лет до появления на Земле человека, на Марсе — пусть он и являлся в наше время, как и в ваши дни, планетой плешивой, почти такой же бесплодной, как и Меркурий, с его лимонитными песками и чахлыми лишайниками, — проживали марсиане. Их следы были крошечными, едва заметными, но неоспоримыми: несколько полуобвалившихся, порой засыпанных песком туннелей. В одном из них недавно обнаружили обломки веретенообразного летательного аппарата, который, пусть он весь и испытал разрушительное действие коррозии, когда-то, похоже, работал на принципе космомагнетизма. Но вот ваши следы, следы вашей будущей колонии, оставленные незадолго до пятого обледенения, были отчетливыми: заброшенные города без сводов, в которых все, за исключением книг, осталось целым и невредимым.

Я возобновил работу вместе с Хани и продолжал практически ежедневно видеться с Ренией. Казалось, старик и часа не мог обойтись без своей внучки. Только она могла его успокоить, когда он был на взводе. Человеку крайне приятному и умному, ему была присуща ярко выраженная маниакальность, и мне пришлось научиться представлять ему свои расчеты таким образом, чтобы не слышать затем, как он скрежещет зубами, перепроверяя их. Мы проанализировали солнечные архивы и все ежедневные наблюдения последних лет. На Земле тем временем целая армия астрофизиков изучала все, что было известно о начальных стадиях новых и сверхновых звезд, и пересылала нам результаты на космолетах особого назначения. Во избежание чрезмерного внимания астрономов, Хани распространил слух, будто он проверяет одну из моих теорий, согласно которой ближайшая к нам звезда, Этанор, рискует вскоре превратиться в сверхновую.

Под довольно-таки неопределенными предлогами Совет властителей снова ввел через правительство триллов закон Алькитта, который позволял в случае необходимости мобилизовать все земные энергоресурсы. Незаметно начались первые приготовления.

Наши расчеты позволили наконец уточнить срок солнечного взрыва: при сохранении нынешнего ритма солнечных ядерных реакций у нас оставалось двенадцать лет и шестьдесят четыре дня. Но следовало учитывать и возможное ускорение, так что наш «запас прочности» не превышал восьми лет. Стало быть, через восемь лет Земля и Венера должны были удалиться от Солнца за орбиту Урана, причем, по возможности, подальше. О спасении других планет не могло идти и речи, и одно время мы даже рассматривали всерьез план, согласно которому в какой-то момент предполагалось переселить на Землю всех колонистов с Венеры. Но в конечном счете выяснилось, что данная операция вкупе с сооружением герметических подземных убежищ еще для семисот миллионов человек, а также сельскохозяйственных ферм, которые должны были обеспечить этих людей питанием, оказалась бы более затратной во всех отношения, нежели перемещение с орбиты самой Венеры.

Хани улетел вместе с Ренией, и их отсутствие подействовало на меня удручающе. Я уже привык к старику, к его вспышкам гнева и грубому юмору, к неоценимой помощи, которую он мне оказывал. Должен признаться, я привык также и к умиротворяющему присутствию Рении, и теперь не без грусти я поднимался порой на вершину горы Теней.

Спустя полгода после их возвращения на Землю новость о взрыве Солнца была донесена до всего человечества, но лишь в качестве возможного исхода. С согласия Совета правительство триллов приступило к строительству гигантских космомагнетических двигателей, которые, будучи расположенными на полюсах Земли и Венеры, должны были вывести обе планеты в открытый космос. Чуть позднее заработал и закон Алькитта, и с этого момента все на обеих планетах было подчинено одной великой цели. Затем, совершенно неожиданно, я был отозван на Землю. Я в последний раз обошел знакомую лабораторию, которую мне уже не довелось больше никогда увидеть, и улетел, взвалив на Сни всю ответственность за продолжение исследований.

О причине столь срочного вызова я совершенно ничего не знал, — потому, наверное, и удивился больше всех, когда приказом Совета властителей меня вдруг поставили во главе Солодины — организации, которая только что была создана для контроля над всей подготовкой к великому путешествию наших планет сквозь космос, — назначив верховным координатором. Этой тяжелой, но восхитительной ответственностью я был обязан тому докладу, с которым Хани выступил касательно меня по возвращении на Землю. Так, в свои двадцать семь лет, я возглавил организацию, которая в той или иной степени контролировала всю жизнедеятельность двух планет!

Я думал, мне удастся насладиться несколькими днями отдыха, что позволит мне навестить брата, проживающего с семьей в Экнеборе, в южном полушарии. Не тут-то было! Едва я вышел из межпланетного космолета, как вынужден был предстать перед Советом. После принесения клятвы текна мне до того дня бывать в этом зале больше не доводилось. На сей раз атмосфера была менее торжественной, но более напряженной. Присутствовали все властители до единого, в том числе властитель машин и властитель людей, — последний выступал в роли посредника между Советом и правительством триллов. И, чего не было с незапамятных времен: на собрание явились даже три члена этого самого правительства!

Я сел, и Тхар, властитель машин, начал свой доклад. Гигантские космомагнетические двигатели будут готовы через три года и еще через год смонтированы и установлены. Раньше с этим никак не справиться, потому что колоссальные размеры космомагнитов требуют разрешения множества совершенно новых проблем. Так, например, первым делом необходимо построить станки, способные обрабатывать огромные детали.

Затем слово взял Снэ, властитель планет: установка гигантских космомагнитов на полюсах требует решения сложнейших вопросов из области геологии и геофизики. Можно сравнительно легко растопить ледяной панцирь на Южном полюсе, но это вызовет значительный подъем уровня морей, которые затопят целые страны. Поэтому лучше всего избавиться ото льда лишь на отдельном участке, таком, какой и необходим для космомагнита — не большим, но и не меньшим. Что же касается Северного полюса, то при глубине океана, достигающей почти километра, нечего и думать об установке в такой короткий срок надежного фундамента. Подводный космомагнит слишком сложен, и на постройку его также уйдет немало времени. В общем, Снэ предлагал вместо одного космомагнита на Северном полюсе разместить целую серию менее мощных космомагнитов на суше, в как можно более высоких широтах, опоясав ими всю Землю.

Псил, властитель энергии, ответил на это, что, хотя такой проект кажется ему единственно приемлемым, малейшее расхождение в синхронной работе малых космомагнитов вызовет, однако, избыточные напряжения земной коры, чреватые подземными толчками.

Одни за другими, властители высказывали свои соображения. Я уже начинал понимать, сколь трудная меня ждет задача. Необходимо было предусмотреть эвакуацию всего населения с поверхности в подземные города с герметической изоляцией и автономным снабжением, законсервировать значительную часть атмосферного воздуха, создать подземные поля и гидропонные фермы, способные на протяжении долгих лет снабжать всех этих людей продуктами питания. Разумеется, можно было бы оставить часть автоматических заводов фотосинтеза на поверхности, чтобы они использовали энергию сверхновой, но я надеялся, что к тому времени, когда она вспыхнет, мы будем уже далеко. И все это касалось не только Земли, но и Венеры. Разумеется, я был бы не один. Я получил бы столько помощников, сколько сам пожелал бы, и в придачу — полную поддержку Совета. Однако же груз ответственности уже начинал давить на мои плечи.