После капустника полагался фуршет.

– Идем, идем, – звал Адмиралова психотерапевт Крачун.

В одном потоке с известнейшими психотерапевтами города и гостями праздника Адмиралов двигался в соседнюю залу.

Там были выстроены П-образно столы.

Стояли пластмассовые стаканчики и пластмассовые рюмки.

Участники фуршета приступили к действию.

Все было как обычно, когда фуршет.

– Идем. Я познакомлю, – Крачун повел Адмиралова знакомиться с автором пиесы.

Автор пиесы стоял в обществе трех психотерапевтов, одним из которых была дама. Все, включая даму, держали по рюмке или по стаканчику водки, а дама кроме того держала тарелку с бутербродами. Один из психотерапевтов говорил:

– Но с точки зрения профессиональной у меня, конечно, есть замечания. Синдромы так не описываются. Неужели вы думаете, что достаточно одного примера, чтобы…

– Роман, – воскликнула дама, – не будь занудой. Кстати, я хотела спросить вас, – обратилась она к драматургу, – откуда вы знаете о синдромах Обломова?

Вместо ответа драматург многозначительно погладил бороду.

– А еще есть синдром барона Мюнхгаузена, а еще есть Алисы в стране чудес, а еще есть Александра Дюма, – перечислял второй психотерапевт, загибая пальцы.

– Александра Дюма нет такого, – сказала дама, – это ты сам придумал.

– Помилосердствуйте, – снова заговорил первый, критически настроенный психотерапевт (Роман). – Вся эта систематика уже давно устарела. В международной классификации…

– Лучше бы ее не было, этой международной, – сказал третий и призывно приподнял рюмку. – Ну-с…

Возможно он хотел произнести тост, но ситуация позволяла и без тоста.

– Подождите, – поспешил вмешаться Крачун, – мы с вами. Знакомьтесь, это Андрей Андреевич Адмиралов, он книгу детских стихов написал.

– О! – сказала дама, изменив направление руки: она уже почти чокнулась с автором «Третьего синдрома», но в последний момент предпочла подарить первый чок Адмиралову.

Все почокались и без лишних слов опрокинули.

Дама протянула тарелку, и все взяли по бутерброду.

– И потом, посмотрите на этих американцев, – сказала дама, – они уже нарциссизм нормой считают. Расстройством не признают психопатологическим.

– На очереди педофилия, – сказал второй.

Все посмотрели на Адмиралова.

– Прочтите стихотворение, – попросил критически настроенный психотерапевт.

– Не вижу детей, – сказал Адмиралов.

Его ответ всем понравился.

Дама решила похвалить драматурга:

– Ваша пьеса невелика по объему, но чрезвычайно глубокая по смыслу. Используйте ее как основу. Я далека от всего этого, но абсолютно уверена: из нее может вырасти большой двухактный спектакль.

Драматург опять промолчал, только слегка наклонил голову и коснулся в очередной раз бороды.

– Профессионал, – согласился с коллегой Крачун. – Он и для нашего центра помощи исключительного качества вещи писал. Даже рекламой называть не хочется.

– Для кого я только не писал, – сказал драматург. – Я и для стоматологов писал, и для остеопатов…

– Для остеопатов что именно? – встрял Адмиралов. – «Проблема 24» это не ваша идея?

– Моя! Это я такой бренд для их комплексных программ придумал – «Проблема 24». По числу позвонков за исключением крестцовых и копчиковых.

– Причем семь – это шейные позвонки, – сказал Адмиралов.

– Справедливо, – сказал драматург, – а двадцать четыре – наиболее вероятный возраст появления первых проблем.

– То есть вы в остеопатии разбираетесь?

– Хуже, чем в психотерапии. Но… в общих чертах.

– Невероятно. А про пиявок вы не писали?

– Писал. И не один раз.

– «Любовь и кровь» – это не ваше?

Драматург напряг память.

– «Пиявка хорошо присосалась. Значит, она вас полюбила», – напомнил Адмиралов. – Ну как же, я помню, а вы нет?

Драматург тоже вспомнил.

– «Пусть пьет на здоровье за ваше здоровье»! Помню, помню! Мое! Но вы-то откуда знаете? Лечились?

– Было дело, – сказал Адмиралов. – Вот ведь как на свете одно с другим связано!

Драматург ликовал.

– «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой!» – радостно пообещал Крачуну торжествующий драматург.

– Образцовые тексты, – согласился Крачун. – Суггестивные. Нейролингвисту, будь он хоть трижды специалистом, так не написать никогда. Помните, про зубы писали? Я прочитал, чуть в поликлинику не помчался, ей-ей!

Тем временем критически настроенный психотерапевт уже вел параллельную беседу с толерантной дамой и своим коллегой. А тут еще и новый психотерапевт подошел, со своей рюмкой, – число членов кружка превысило критическое значение, компания, как это бывает на фуршетах, немедленно распалась на две. Вновь пришедший занял место драматурга, а тот вместе с Адмираловым и Крачуном спонтанно подался поближе к столу, не прекращая общения.

– Хотите сюжет? – спросил Адмиралов. – Представьте себе, некий психотерапевт, ну вот для наглядности он, – кивнул на Крачуна, – исследует непростые отношения своего пациента с его болезнью, ну что ли, с дефектом… у него там что-то вписывается в какую-то систему, складывается в какую-то картину, он хочет этот случай с чем-то там обобщить и описать, как новый синдром…

– Ладно, ладно, – снисходительно произнес Крачун и несколько демонстративно засмеялся, как бы предлагая драматургу не относиться к словам Адмиралова слишком серьезно.

– Вроде вашего синдрома Обломова, – продолжал Адмиралов, – но только назвать своим именем…

– Он хочет сказать «синдром Крачуна», – сказал Крачун, с наигранной веселостью. – Адмиралов, ты все упрощаешь!

– Он даже едет за своим пациентом в Индию.

– В Индию? – переспросил драматург.

– В Индию. Там целители всякие, и есть один, который избавляет от того дефекта… от межпозвоночной грыжи, если конкретно…

– А что за отношения у него с грыжей, позвольте спросить?

– Сложные. Придумайте сами. Главное, что целитель избавляет его от грыжи. А тот психотерапевт уже описал синдром. И уже на конференции выступил. И опубликовал статью. Синдром Крачуна, допустим, да?

– Пока не очень интересно, – сказал Крачун, выражая отношение к истории кривизной улыбки.

– Это я для примера только. В общем, пациент избавился от своего первичного недуга, от межпозвоночной грыжи…

– Сомнительно, – сказал драматург. – С помощью целителя?

– Это литература. В литературе все может быть. Не мне вас учить.

– Избавляется. И?

– А синдром-то остался. Понимаете? Грыжи нет, а синдром-то остался… И он словно в воздухе подвешен, этот синдром. И чувствует наш герой себя опустошенным. Стало не хватать в жизни чего-то. Нет грыжи любимой, а синдром-то есть! И вот у него отношения того же рода возникают теперь уже с самим синдромом, он как будто влюбляется в синдром… Подобно тому, как раньше когда-то влюбился в грыжу!

Крачун хмыкнул.

– Занятно.

– А он раньше в грыжу влюбился? – спросил драматург.

– Ну, допустим, – отмахнулся Адмиралов. – А тот психотерапевт, видя такое дело, с тем же энтузиазмом описывает уже этот случай, и в перспективе должен появиться синдром-два… или синдром-штрих…

– Вроде второй производной, – сказал драматург.

– Вот именно.

– Слушайте, а ведь это моя тема.

– Дарю.

– Окститесь, – обратился Крачун к драматургу. – Не вздумайте писать. Иначе вот он, – показал глазами на Романа, – так вас раскритикует. Жить не захочется.

– А они что, голубые?

– Кто? – спросил Адмиралов.

– Ну, психотерапевт с пациентом?

– Почему? – спросил Адмиралов.

– Да, это вы как-то слишком, – сказал Крачун. – Зачем же вы так? – Он покачал головой. – Кстати, мы действительно с Андреем в Индию едем. А везет нас наш общий товарищ и мой бывший пациент. Он едет с женой. А мы с Андрюшей без жен. Жены нас отпускают.

– В Гоа?

– Нет, в Гималаи… Сначала в этот… как называется?

Адмиралов ответил:

– Лех.

– А в конечном итоге в Ри… в Ре…

– В Ришикеш.

– Да. Туда.

– Завидую, – сказал драматург.

Чокнулись за Индию, опрокинули.

– Буквально завтра, – сказал Крачун.

– Возьмите меня с собой, – попросил автор пьесы про синдромы Обломова.

– Это невозможно.

– Я компанейский. Я догоню.

– Нет-нет, – сказал Крачун. – Поздно. Нельзя.