Крачун замолчал и, не убирая распечатку статьи, обернулся: Адмиралов по-прежнему был далеко, на другом краю поля, брел вдоль березняка, за которым начинался овраг. Когда Адмиралов останавливался, он делался почти незаметным в своем длинном черном плаще. Фурин, гревший руки у костра, тоже посмотрел в ту сторону.

– Думаешь, сухие ветки пошел искать? – спросил Крачун. – Или сморчки собирает? Ничего подобного, он сейчас разговаривает с Франсуазой. Один, без свидетелей.

– Завидуешь? – усмехнулся Фурин.

– Да нет, я не против. Ну так что? Пока не пришел, продолжим?

– Валяй, – Фурин сказал.

Крачун подвинулся ближе к огню и продолжил чтение:

– «…Таким образом, первоначальные отношения с еще не идентифицированным объектом развиваются в рамках обычного аутотренинга и не проявляют симптомов ипохондрического расстройства. Апелляции к образу некой Ф. имеют на этой стадии исключительно инструментальное значение. Однако побуждения существенно усложняются при последующих попытках пациента максимальным образом артикулировать (в плане все той же аутосуггестии) дальнейшую корреляцию с воображаемым объектом. При этом обнаруживается парадоксальное противоречие между принципиальной неантропоморфностью объекта и его антропонимом (между прочим, из числа французских имен), а также очевидными гендерными признаками – и что характерно, именно женскими. Проблематична природа персонализации: что именно следует считать отправной точкой – болевые ли ощущения, беспокоившие пациента, или недуг как таковой, воспринимаемый пациентом столь же рационально, сколь и мифотворчески – то, что он, вне зависимости от реального положения дел, именует «протрузией межпозвонкового диска» и наделяет уникальными качествами, не имеющими аналогов в медицине? Возможно, оба исходных фактора в одинаковой мере ответственны за образ Ф., синкретически сформировавшийся в сознании пациента? В таком случае нам следует согласиться с тем, что структура личности Ф. действительно нетривиальна. Соответственно, и отношения пациента с Ф. обретают приметы межличностных контактов и не ограничиваются целями соматических облегчений. Общение с Ф. (то есть коммуникативные воздействия на Ф.) нередко осуществляется пациентом ради самого общения (то есть коммуникативных воздействий). Отмечается также психосоматическая, а также поведенческая зависимость пациента от образа Ф., в значительной степени пациентом осознаваемая. Кроме того, апелляции к Ф. сам пациент иногда оправдывает своими физиологическими потребностями, специфику удовлетворения которых, будучи поверхностно знакомым с учением Павлова, он объясняет в терминологии теории условных рефлексов…»

– Лишнее, – сказал Фурин. – Оставь Павлова в покое, не отвлекайся.

– Хорошо, ты прав. Лучше без Павлова… Хотя… Нет, я исправлю… Будет изящнее… Далее. Вот: «Мое продолжительное наблюдение за этими неординарными отношениями и особенно за развитием в принципе динамичной личности Ф. заставляет меня предположить…»

– Стоп! – прервал Фурин. – Ты уже второй раз используешь «личность Ф.». Напиши «квазиличность Ф.». Или ты серьезно настаиваешь на том, что у Франсуазы есть личность?

Крачун посмотрел на небо, покрытое сплошь облаками, и в глубокой задумчивости нахмурил брови. Темнело. Слоистые облака словно опускались на землю, надумав превратиться в туман.

– Пойми, приставка «квази-» несет оценочный характер. В описании этих отношений… подчеркну, межличностных отношений… и особенно в терапии их патологии… я намерен использовать метафору «взаимодействие с внутренним оппонентом». Для конкретно этого случая формула должна звучать следующим образом: «взаимодействие с внутренним оппонентом, а именно с Франсуазой как личностью».

– Сам-то как себя позиционируешь? – спросил Фурин. – Друг союза и конфидент? Или как?

– В первом приближении – да. Но, как ты знаешь, именно друзья и разрушают союзы. Надеюсь, мне это удастся. Хотя личные инициативы пациента меня иногда пугают.

– Самолечение?

– Еще какое! Он собирается в Индию. Подробностей не знаю, но информация есть.

– В Индию? Но зачем?

– К некоему авторитету по части позвоночника. Насколько я могу судить, Франсуазу он не информировал. Хотя все может быть…

Фурин прервал:

– Идет!

Адмиралов приближался и тащил за собой сухую корягу.

– Варятся? – он спросил о сморчках.

Сморчки вместе с картошкой варились в котелке, подвешенном к треноге.

– Все-таки я думаю, надо отварить в двух водах, – произнес Адмиралов, усаживаясь у костра.

Крачун тем временем спрятал свой черновик во внутренний карман куртки.

– Одного раза достаточно, – сказал Фурин. – Поверьте нашему опыту. Мы каждую весну выезжаем за сморчками. И каждую весну устраиваем пикник. Еще никто не отравился.

– Да, – подтвердил Крачун и улыбнулся, вспомнив прежние годы. – Когда-то это у нас называлось «день здоровья». Только сходил снег с полей, а мы уже всем ехали центром сюда. Нашим, психотерапевтическим… И на подледную рыбалку ведь тоже центром ездили всем, правда, Ильич?

– Теперь самые упертые ездят. Спасибо, что и вы с нами, – Фурин сказал Адмиралову и поправил на котелке крышку прутиком.

Андрей Андреевич Адмиралов подложил конец коряги в огонь, к небу устремились искры. Крачун достал стаканчики.

Стали говорить о грибах. О весенних, о ранних. В этот раз кроме сморчков пошли в готовку молодые дождевики. Фурин и Крачун считали их съедобными.

Адмиралов не спорил с психотерапевтами – по части подледной рыбалки и весенних грибов он им доверял безоговорочно.