Меня забавляет, Франсуаза, как наш с тобой биограф обстоятельно изображает из себя настоящего туриста. Он хочет дать понять нам – ладно, ладно, мне, не тебе – дать мне понять, что мы с тобой интересуем его лишь постольку поскольку и что другой цели, кроме знакомства с достопримечательностями, у него в Гималаях нет. Он с таким усердием рассматривает бесчисленные ступы, эти сакральные каменные сооружения, которые в Лехе на каждом шагу, с таким преувеличенным вниманием вглядывается в лица будд, покоящихся в монастырях, что сразу становится ясно: озабочен чем-то другим. Человек явно что-то скрывает, истинные намерения у него где-то в плоскости иных интересов. Так, чего доброго, его могут принять за шпиона. Почему бы и нет? Давно ли эти земли открыли для иностранцев? Ваше настоящее имя! Ваша истинная цель приезда! На какую разведку вы работаете? А тут еще конверты Командора!..

Люба тоже хороша. Она осторожничает. Сегодня сказала, что здесь еще совсем недавно – в XX веке! – практиковалось многомужество. Я это знал, я читал перед отъездом. Три-четыре постоянных мужчины у одной женщины здесь было в порядке вещей. Такие любопытные семьи были в Ладакхе. Насчет причин многомужества есть разные мнения. Суровая земля, суровые порядки. Изоляция от внешнего мира. Мало ли что. Пусть. Многомужество – значит, многомужество. Интересно другое: наш с тобой биограф слышал об этом впервые. Он стал расспрашивать Любу, да так, словно она сама имела несколько мужей и могла дать на этот счет исчерпывающие объяснения. Я тоже вставил пару слов. И тут Люба посерьезнела вдруг и замолчала. А через несколько минут, когда мы оказались один на один, она сказала мне, что это очень рискованный разговор, и попросила не поднимать эту тему при ее муже (Командор в то время ходил по Леху в поисках батареек и не принимал, стало быть, в нашей беседе участия). А в чем дело, собственно? Почему при муже Любы нельзя говорить о многомужестве? Потому, оказывается, что Командор в силу его патологической ревности может понять неверно, он может вообразить намек на нашу ситуацию: одна Люба и три мужчины. Люба, сказал я, от всего этого уже сильно уставший, а не преувеличиваешь ли ты ревность Командора? Она посмотрела на меня таким отстраненно-пренебрежительным взглядом, как если бы я был жалким несмышленышем, ничего не понимающим в жизни. Она сказала, что рецидив ревности Командора может быть спровоцированным любым пустяком и странно, что я этого не понимаю. Тогда я спросил Любу, распространяется ли запрет на разговор о многомужестве в присутствии Командора только на меня или на нашего друга тоже. Люба ответила, что за нашего друга она совершенно спокойна, потому что он знает ее мужа как облупленного и во много раз лучше, чем тот знает самого себя. Хорошо, мне до всего этого мало горя, у меня своя цель и своя задача. Забавно представлять Командора облупленным – при его-то обритости, но, если так будет и дальше длиться, боюсь за себя в плане психологической совместимости.

Ладно, хватит об этом.

Тут у нас такие дела…

Командор напомнил о моем вчерашнем вопросе. Я вчера спрашивал его, как хоронят здешних буддистов. Сжигают ли их или как. Вот кладбище, показал мне на план города: территория с неопределенной границей обозначена словом “CЕMETERY”. Неплохо бы посмотреть, сказал я. Именно это я и хотел тебе предложить, сказал Командор. Пойдешь? Я спросил: не поздно? Или сейчас, или никогда – рано утром мы уезжаем. (А мы действительно заказали мини-бас на пять утра – с тем чтобы до темноты добраться до Манали.) Решили прогуляться – кладбище, согласно плану, должно находиться в районе автобусной станции.

Пошли. Было еще светло. Такое ощущение было, что за эти дни мы уже обходили весь Лех вдоль и поперек: улица, по которой шли, была нам уже хорошо знакома, она вела к храму с огромным молитвенным барабаном, а если дальше пройти, то как раз к автобусной станции. Мы позавчера гуляли по этой улице, я больше обращал внимание на торговые лавки – утварь, одежда, еда; особенно меня поразила одна мясная – с отрубленными и обескоженными бараньими головами, глядящими на мир огромными черными глазами, подобно живым головам каких-то смертельно напуганных существ. Пожилой сапожник – сам он был в старых кроссовках – прямо на глазах изготовлял курносые туфельки, украшая их национальным орнаментом. Но это было позавчера днем, а теперь, в предзакатный час, лавки были закрыты, и улочка не казалась, как тогда, оживленной. Справа от нас возвышалась каменная стена – сейчас я готов утверждать, что кладбище было за ней, но это не совсем точно отвечало плану города, бывшему у Командора. Мы не знали, что с толку сбивает нас обтекаемая нашей улицей гора, с высокой ступой на вершине, как раз и обозначенная на плане как кладбище. Мы скорее ожидали увидеть кладбище слева, на противоположной от горы стороне улицы, потому что слева встречалось гораздо больше сакральных сооружений – ступ в два человеческих роста и других священных объектов, не знаю, как это должно называться: в больших глинобитных как бы коробах груды овальных камней – на многих из них выбиты надписи на тибетском. Я предположил, что это и есть кладбище, – мы обошли ступы (как и полагается, слева), но, пройдя по узкому закоулку, оказались среди теснящихся жилых домиков. Понятно, что кладбище было не там, – повернули назад.

Значительную часть площади занимали высокие белые ступы, основание одной из которых украшали изображения диковинных птиц и зверей, и двухъярусный храм с золотыми крышей и крышей-карнизом, непонятно каким образом уместившийся на шести довольно тонких колоннах. Было несколько странно видеть рядом обычный автобус. Приглядевшись, мы различили за автобусом постройку, по-видимому, и слывшую автобусной станцией. Никаких кладбищ мы не видели. Мы взяли правее и прошли мимо ряда молитвенных барабанов, расположенных в нише стены. Навстречу нам шел человек в шерстяной шапке, похожей на спортивную, но так странно примятой, что она сама походила на ступу, – он вращал, не пропуская ни одного, барабан за барабаном. Мы куда-то не туда зашли. Здесь была свалка. Справа от нас образовалась опять-таки каменная стена, за ней возвышались свечеобразные деревья, прохода за стену не наблюдалось. Судя по запаху, в этом проулке запрет уринирования на улицах игнорируют. Мы попытались узнать у встречных, не кладбище ли там за стеной, но те редкие, кто нам попадался, не владели английским. Притом они были все до крайности предупредительны и, даже не понимая вопроса, пытались нам что-то объяснить. Наконец один сказал, что там лес. Это был, конечно, не лес – в лучшем случае парк, и то небольшой; зеленый участок, я помнил, хорошо просматривался с крыши королевского дворца. Нам надо кладбище, сказал Командор. – Вам нужна помощь? – спросил человек с твердым смуглым лицом. – Да, кладбище. – Нет, нет, – он замахал руками. – Доктор находится там, – он стал показывать, как нам дойти до больницы, и был даже готов проводить, кажется. Мы поблагодарили и отошли в сторону.

Мы решились подняться на гору, там наверху была гомпа, к ней вели ступени виляющей лестницы. Франсуаза, ты не представляешь, как я здесь уже наисходился, наподнимался по этим бесконечным лестницам. Я думал, что больше не буду. Пришлось. Никого не было наверху, ни одного человека, а на двери гомпы висел замок. Ветер с шумом трепал молитвенные флажки, здесь их были без преувеличения тысячи. Вид отсюда открывался изумительный – снежные вершины, за которые… только казалось, что не за, а сквозь которые – сквозь которые провалилось остывшее солнце. Смотри, показал Командор, вон, вон и вон. Кладбища, сразу три, лежали у подножия холма – с одной стороны католическое (так сказал Командор) и мусульманское, разгороженные высокой и широкой стеной, а с другой стороны – буддистское. Но насчет буддистского я еще сомневался, кладбище ли это: я не видел памятников, мест захоронений – оно более напоминало пустырь, кусок земли, с которого не везде убраны камни. Мне стало холодно на ветру. На белой стене гомпы я увидел доску, похожую на мемориальную. Там было обращение к таким идиотам, как мы: 1. Please don’t smoke and drink around Gompa. 2. Please don’t urinate around Gompa. 3. Please don’t romance and gossip. 4. Please keep this area neat clean. И под этим: Julley. Пошли отсюда, я сказал командору.

Мы спустились по ступеням примерно на треть лестницы, здесь была площадка, с которой можно было сойти к тому участку каменистой земли, в котором Командор опознал буддистское кладбище. Я пойду туда, сказал Командор. Хватит, Макс, пойдем домой, сказал я. Ты иди, а я останусь, сказал он мне, нет, ты правда иди, иди. То ли потому, что темнело, то ли по другой причине, мне лицо его показалось пугающе незнакомым, словно другой был человек. Не то чтобы совсем другой, но что-то существенно другое появилось в его лице. Блин, сказал я, ночь скоро, не надо туда, пойдем, Макс, пойдем. И тут я обратил внимание на то, что находилось у него в полиэтиленовом мешке, который он весь вечер таскал с собой.

Э, Франсуаза, я начинаю волноваться.

У него там лежало нечто объемистое и нечто, кроме того, продолговатое, я бы мог это продолговатое принять раньше за зонтик, если бы раньше озадачился тем, что там у него в пакете. Хотя вряд ли я бы подумал о зонтике – я знал, что мы никто не взяли зонтики в Гималаи. Мне бы просто не пришло в голову об этом подумать. Я и не думал об этом, потому что думать об этом не приходило мне в голову. А сейчас – пришло. Я догадался. Еще не веря догадке, я протянул к сумке руку и схватил это. Это был канглинг.

С ума сошел! – выдохнул я.

Не мешай, ответил он спокойно, погуляли и хорошо, иди домой, а я приду, когда приду.

Я сказал: перестань из себя корчить не знаю кого. Если ты действительно хочешь там заниматься этим, помни, что у тебя нет на то никаких моральных прав. Ты непосвященный!

Откуда ты знаешь, кто я? Не тебе говорить о моих правах, тем более о моральных! Пожалуйста, иди домой. Мне сейчас нельзя предаваться эмоциям.

Максим, перестань, сказал я, это самодеятельность. Ну подумай сам, у тебя все равно нет барабана из человеческих черепов, как он там называется…

Ну и что, сказал Командор, у меня есть простой барабан, из кожи, я вчера его купил в лавке. Если я тебе скажу, что мой барабан освящен, ты мне все равно не поверишь, а главное, ты меня не поймешь. Пожалуйста, иди в гостиницу.

Я сказал ему: это святотатство, Макс.

Святотатство? – переспросил он. В чем святотатство? Не зли меня, Андрей, я на пороге. Проваливай в гостиницу, тебе сказал. И если не приду, не надо меня искать, уезжайте без меня завтра.

Тут я разозлился на него не на шутку. Позер! Без него уезжать! Кем он себя представляет? Он повернулся и, сойдя с широкой ступени, стал спускаться по склону холма в направлении кладбища, из-под ног его поднималась пыль, он вот-вот должен был слиться в сумерках с коричнево-серым ландшафтом. Мне захотелось бросить ему в спину камень. Насилу сдержался.

Слушай, закричал я, боясь, что потеряю его из виду, вспомни о Любе, осел!

Люба знает! – не оборачиваясь, крикнул он, и через секунду-другую я перестал его видеть за склоном холма.

Я громко выругался и продолжил спуск по ступеням лестницы. Скоро я оказался на улице. Быстро темнело. Людей в Лехе, когда стемнеет, можно встретить лишь в центре, и то в местах, где поселяются иностранцы, а здесь, на окраине, народ с темнотой исчезает в жилищах. Кажется, что с наступлением темноты и прохлады люди словно обращаются в четвероногих – были толпы людей, стали стаи собак. Собаки пробегали мимо меня. Я шел быстрым шагом, я думал о Командоре. Я понимал, что его голова для меня – черный ящик. Он сумасшедший. Вне всяких сомнений. Кем он себя вообразил? Странствующим аскетом из тайной секты? Какой он аскет? Захотел принести себя в жертву духам чужой земли, да и черт с тобой – приноси!.. Но какого лешего – какого русского лешего! – ты потащил меня на край города, на эти холмы? Тут я засомневался вообще в целесообразности своего путешествия – вообще – сюда – на север Индии. Не надул ли он меня еще тогда в городе с обещаниями ришикешских чудес? До Ришикеша пилить и пилить, а мы еще не выбрались из этого Леха, и нет уверенности, что с такими закидонами выберемся вообще. Франсуаза, что нам в прятки с тобой играть? ты прекрасно понимаешь, о чем я сейчас говорю. Короче, я в этот час был на него зол посильней, чем в иные дни был на тебя.

Я забыл, где мне сворачивать, и заплутал уже в центре города, вновь и вновь возвращаясь на один и тот же перекресток. Прошло не менее часа, прежде чем я добрался до нашего хост-хауса. Вошел – свет еще не отключили; Люба сидела на диване перед журнальным столиком и держала глянцевый потрепыш из числа тех старичков, что предлагаются тут досужим постояльцам. Она встала, спросила: один? Один. Сказала: понятно, и, отшвырнув журнал в сторону, пошла на второй этаж, к себе. А что понятно? Что ей понятно? Здесь номера закрываются не просто на ключ, а на засов, который фиксируется в закрытом положении с помощью замка, вдеваемого в специально подогнанные петли. У меня не попадал ключ в замок. Явился из своей комнаты наш с тобой, Франсуаза, биограф. Помочь? Нет. Я открыл дверь и зашел к себе в комнату раньше, чем он убрался в свою.

Я вспомнил о нашей договоренности быть в пять утра с вещами у входа и собрал рюкзак. И правильно поступил, потому что тут же вырубили электричество. Лег спать. Без подушки, твоей, ортопедической (уже была в рюкзаке). Не спалось. Я не понимал, что понятно Любе. Как это вообще может быть понятно? Темнота кромешная была, и в этой кромешной темноте я понял вдруг, может быть, вспомнил (читал?), как по-тибетски обходятся с мертвецами. Не закапывают и не сжигают. Их… Но довольно, молчу. Ночью опять завыла собака, или не собака – кто ее знает. Я не хотел думать о Максе, трубящем в берцовую кость. Я опять выходил наружу и смотрел на отчетливо ущербную луну – почему-то мне казалось, что здесь, в Гималаях, она должна быть повернута к нам обратной стороной. Я отказывался воображать себе Командора на кладбище. Потом снова лежал на кровати, и думал о совершенно немыслимом, и не мог ничего придумать.

Командор явился в половине пятого. Услышав его возню у входной двери, я вышел из комнаты. Был живой, без видимых следов укусов, ужалов, уклюнов, духами не истребленный, местными жителями не отметеленный, местной полицией не обработанный – разве что без бейсболки на бритой голове и без полиэтиленового мешка с предметами культа… Я сразу подумал о канглинге. Выглядел Командор изможденным и, уставившись под ноги себе (уже чуть-чуть начинало светать), не поднимал глаз от пола. Я спросил: ну и где твоя берцовая кость? Он уставился на меня, будто не знал, кто я. Где канглинг? – спросил я его (вспомнив о цене предмета). Поднимался по лестнице. Обернулся. Забудь!

Как-то я сразу понял, что это лучше бы все сразу забыть (если оно все взаправду забыться сможет). И мне. И всем нам. Ничего не было. А если что было, так было только во сне. Слишком у него убедительным было лицо, когда он сказал это «забудь».

У меня (у всех нас) остается не более получаса на сон. Спать. Спать. Спать. Не просыпаться.