Продрогшая и перепуганная Наташка от радости, что ее наконец сменили, даже поцеловала Игоря куда-то в ухо своими мягкими, точно подушечки, губами и сказала:

— Игорь, миленький! Вот спасибо, что пришел… Ну, ни пуха ни пера тебе, как говорится, а я побежала. — Она гулко затопала по траншее перед гротом, крикнув напоследок: — Все птенцы в целости и сохранности, никаких происшествий не случилось.

Едва затихли ее шаги, как наступила такая тишина, что Игорю почудилось, будто он провалился в какую-то яму. Точно со дна этой ямы он поглядел вверх. За черным мостиком и переплетенными его перилами виднелось черное, глубокое-глубокое небо с яркими звездочками. На этом небе все время что-то надвигалось, набегало и опять исчезало. Это вершины деревьев раскачивались от ветра, совсем неощутимого здесь, в гроте, и заслоняли собой небо от Игоря.

Он сел на очаг в гроте и стал глядеть непрерывно на тот светящийся кусочек неба, что открывался ему из его убежища.

Через полчаса он стал понимать, отчего так тряслась бедная Наташка-толстушка, когда он пришел ее сменить на дежурстве. Несмотря на то что ночь была тихая и теплая — странно было бы, если в этом месяце стояла холодная ночь, — в гроте вовсе не было тепло. Дюна жадно впитывала щедрые дожди. Море омывало один берег той луки, на которой располагался дом отдыха, а в полукилометре большая река таровато отдавала свои воды пескам всей этой округи. И сырость всегда висела здесь в воздухе. А сейчас охлажденные ветром камни отдавали эту сырость, что копилась в них годами. Эх, неуютно было здесь, что и говорить. Некоторое время спустя Игорь почувствовал, что у него делается гусиная кожа на руках, а еще немного погодя он стал поеживаться: у него застыла спина, а там предательский холодок охватил и его ноги, он хотел зевнуть, и вдруг зубы его застучали. Напрасно он не захватил с собой что-нибудь теплое. Как было бы хорошо в том толстом, пушистом джемпере, который сейчас праздно лежал на его кровати дома.

А к холоду, все более охватывавшему Игоря, прибавилось еще какое-то неприятное чувство — так мрачно было в этом месте: когда он привык к тишине, которая вокруг него, он вдруг сделал открытие — то справа, то слева, то за спиной откуда-то все время слышались шорохи, самые разные, самые неожиданные. То казалось, кто-то дышит, вот тут, рядом, то слышались осторожные шаги, будто кто-то подкрадывался к траншее, то вдруг мостик наверху начинал поскрипывать, словно кто-то проходит по нему, невидный и легкий. Не то чтобы Игорь боялся, нет, но нервы его были взвинчены. Удивляться этому не приходится, так как он оказался впервые ночью в одиночестве, да еще в таком месте… Посмотрел бы я на вас, если бы вам пришлось быть в таких же обстоятельствах!

Чтобы стряхнуть с себя эту неловкость, все более овладевавшую им, Игорь запел, но слова отскакивали от каменного свода, повторялись в концах траншеи, как будто там сидели тоже какие-то озябшие и полуиспуганные Игори и подбадривали себя тем, что передразнивали его. И Игорь отказался от своей затеи. Нет, это место не подходило для пения.

Ветер усиливался. Все чаще деревья заглядывали в траншею: как там сидит этот маленький человек и надолго ли хватит ему выдержки. Уже шум их листьев стал явственно слышен. А еще немного погодя и с моря донесся шум прибоя, который все с большей силой накатывал на берег.

Кто знает, сколько времени прошло… Игорь стал ходить по траншее. Потом он вышел на дорогу, сначала справа, потом слева. Присел, помахал руками, разогреваясь, попрыгал. Однако теплее ему от этого не стало. С каждым таким выходом ему все труднее было возвращаться в грот.

Говорят, по движению звезд можно определять время, и Игорь уселся на прежнее свое место, на очаге, и стал напряженно глядеть на небо, как продвинулись звезды по нему за это время. Однако с небом что-то случилось — белесая дымка застлала его и звезды едва светились через эту дымку. И вдруг как-то странно побелело там, где траншея делает поворот. «Светает!» — подумал Игорь. Но это был совсем не рассвет — стало еще темнее. А это белое, неясное, бесформенное показалось и в другом конце траншеи.

Туман, как привидение, вошел под своды грота, противно волочась клочьями, как неопрятными космами, по земле. Фу, какая гадость! Этого еще не хватало!

Теперь уже Игорь дрожал всем телом.

Зашевелились ласточки в своем гнезде. Там произошел какой-то беспорядок. Пискнул один, другой птенец. Игорь подошел к стенке, отыскал отверстие с гнездом и сказал, прислонившись к холодным камням и дыша на ласточек:

— Ну чего вы там? Спать надо, спать!

Точно вняв ему, ласточки успокоились, затихли.

— Ну, вот и хорошо! — сказал Игорь.

Слева, от территории дома отдыха, послышались шаги. Гравий шуршал под тяжестью тех, кто поднимался снизу по дорожке. Уж не Андрюшка ли, которому злые мысли не дают покоя и ночью, приближается к гроту? Игорь скрылся под сенью грота.

Но нет, это не был Андрюшка. Хотя Игорь не мог различить фигур, но по тяжести шагов догадался, что идут какие-то мужчины. А они остановились слева, возле траншеи, тихо разговаривая. Странное впечатление производили их голоса, точно разговаривали эти стены, этот туман: слова как-то шелестели в этом сыром воздухе. Что говорили люди, Игорь не понимал, но стал невольно прислушиваться к тому, как звучали их голоса. Один настойчивый, резковатый убеждал в чем-то второго, а второй все время возражал. Он, этот второй, был недоволен и разговором и собеседником, плохо скрытое раздражение звучало в нем, и он то и дело издавал одно и то же восклицание: «Ну! Ну!» — все более горячась. Разговор шел крупный. По пустякам люди не стали бы так говорить между собой. Они спорили, и спорили уже давно. Скоро и в голосе первого послышались ноты досады, раздражения. Он стал говорить словно бы словами первого, подчеркивая как-то окончания фраз, с выражением язвительности, насмешки, злобы.

Вдруг один из говоривших чиркнул спичкой, закуривая папиросу, заслоняя по привычке огонь ладонью, сложенной горстью. Свет спички выхватил из мрака губы, плотно сжимавшие папиросу, втянутые щеки, глубоко запавшие, тонкую линию темных усиков и раздутые ноздри. Спичка погасла, и стало еще темнее. Красный огонек папиросы освещал теперь только кончик носа и усы. Резко бросив спичку, курильщик вдруг сказал по-русски:

— Ну, я вижу — ты такой латыш, что с тобой по-русски надо говорить. Ладно, я могу, хотя черт бы их побрал. Пойми ты, что на этом свете многое изменилось, и не в их пользу. Понимаешь?

Он сказал это с такой злостью, что Игорь даже застыл.

— У них теперь нет Сталина. Понимаешь? А это не так просто. Теперь у них все полезет по швам. Понимаешь? Только он держал все в своем кулаке — никто не мог пикнуть. А теперь…

— Ну что теперь? — спросил его собеседник.

— Теперь другое дело. Теперь мы можем ставить вопрос так: у нас есть своя дорога. Понятно? Небось нам раньше не худо жилось.

— Тебе! — сказал тот, что стоял спиной.

— Ну и ты не ходил в рваных штанах. А уж в очередях за маслом и сахаром не стоял. Не стоял ведь? В любом магазине тебе продавали все, что ты хочешь, и даже спасибо тебе говорили за то, что ты платил свои деньги. Так?

— А, черт! В этом ли дело! Как ты не понимаешь…

— Ты мне еще про социализм расскажи!.. Знаешь, до того как пришли их танки, ты социализм, верно, по-другому представлял — сейчас, мол, с неба горячие пирожки в руки посыплются, только успевай хватать! До них мы ни с кем не воевали, а едва с ними связались — так и получили от Гитлера четыре года оккупации.

— Ты и в оккупации не плакал! — сердито сказал первый.

— Не кричи! Я с тобой, как с человеком, говорю! — оборвал его второй. — Мы с тобой одной земли люди, у нас одна родина, нас никогда и ничто не разделяло…

— По-твоему, не разделяло…

— Может быть, ты мне лекцию о классовой борьбе прочтешь? — глумясь, сказал второй. — Может быть, ты уже и коммунист? — Он грубо выругался и со злостью кинул недокуренную папиросу. Она прочертила в темном воздухе огненную линию и упала на полдороге между говорившими и Игорем. Ее красный глазок немного еще светился во тьме и затем погас.

Игорь сидел в своем убежище ни жив ни мертв. Что это такое? Приснилось ему, что ли, все это — и эти люди, и этот вечер, и этот разговор?! Теперь у него похолодело уже где-то в самой груди, и сердце сжалось в маленький-маленький комочек, который стучал невыносимо громко, так, что мешал слушать этот неожиданный и страшный разговор. Кто эти люди? Кто был этот, с папироской? На что он подбивал второго? Что он задумал? И кто этот второй, который так неумело защищается?

— Нет, я не коммунист, — после некоторого молчания ответил спрошенный, и в голосе его послышалась досада, пожалуй, на себя. — А могу, мог бы и вступить в партию. Особенно после такого «дружеского» разговора! — Он так сказал эти слова «дружеского разговора», что у Игоря поползли мурашки по спине. Так мог сказать только человек, у которого все кипит в душе. Помолчав, первый сказал: — Я вижу… наука тебе впрок не пошла!

Они долго молчали. Потом усатый другим голосом сказал:

— Сердце за Латвию болит, понимаешь… Ты читаешь газеты — не одна ведь дорога к социализму. Об этом все говорят.

— Ничего ты не понимаешь в этом! — сказал первый.

— Вот-вот! — поспешно согласился второй. — И поговорить не с кем. Каждый боится слово сказать. Каждый боится другого…

— Тебя. Не другого, а тебя боится…

— А чего меня бояться! — пробормотал усатый и замолк. Спустя минуту он сказал: — Пойдем к морю сходим, если я тебе еще не надоел.

— Спать пора! — мирно сказал первый. — Но — давай пойдем берегом.

Опять зашуршал гравий под их ногами. Они опять заговорили о чем-то, но Игорь не мог понять ни слова. Голоса их удалялись, становились все глуше, пока не затерялись в рокоте прибоя…

«Теперь у них все развалится», — сказал тот, с усиками. Или не так, кажется: «Теперь у них все полезет по швам!» Впрочем, это то же самое, только другими словами. Так мог сказать только враг! В этих словах слышалось злорадство. Кто же он? Кто они? Разве пойти за ними? Если это враги?.. Игорю было страшно, и вместе с тем его так и подмывало пойти вслед за этими людьми, увидеть их лица. Это желание было в нем тем более сильным, что один из голосов казался ему мучительно знакомым, хотя и был изменен сыростью, туманом и теми чувствами, которые придавали ему совсем незнакомые интонации…

Крадучись, боясь наткнуться на ночных собеседников, он вышел из своего укрытия и сделал несколько шагов в сторону моря. Густой туман клубился на дорожке, скрывая все от глаз.

В это время со стороны дома отдыха опять послышались поспешные шаги. Игорь юркнул назад. В тот же момент он услышал, что кто-то негромко, но часто выкрикивает его имя: «Иго-орь!.. Иго-ре-ек!» Игорь узнал голос отца, и его сразу бросило в жар — ну и влетит же ему сейчас! Можно себе представить, как переполошились родители, не застав Игоря ночью дома. Бог знает, что подумает мама.

Окрик послышался возле траншеи. Игорь отозвался скрепя сердце, как ни хотелось ему промолчать и тихонько отправиться домой по другой дороге:

— Я здесь, папа!

Фигура отца выросла возле Игоря. Теплыми руками отец взял Игоря за голову. Совсем не сердясь, а только очень обеспокоенно он спросил:

— Что ты делаешь здесь, сынок? Мы с мамой так испугались — скоро час ночи, а тебя нигде нет. Я уже всю территорию обегал — нигде! Пошли сейчас же!

— Я не могу, — сказал Игорь.

— Вот тебе и раз! Почему?

— Я гнездо охраняю, папа. От Андрюшки. Здесь птенчики, а он их непременно украдет и уморит. Вот здесь их гнездо. В камнях… Я до смены достою, папа. Ну, пожалуйста!

Отец устало сказал:

— О том, чтобы ты торчал тут всю ночь, не может быть и речи. Это исключается. — Он подумал и добавил, усмехнувшись: — Но я могу тебя сменить. Можешь быть спокоен, ничего с твоими птенцами не случится. Я не хуже тебя отражу атаки вашего страшного Андрюшки!

У Игоря зуб на зуб не попадал, так он продрог — и от сырости, и оттого, что он услышал, сидя в своем укрытии. Ему уже надоела и эта чернильная темнота, окутавшая землю, и этот шум, который несся сейчас от моря.

— Папа! Андрюшка может на рассвете прийти. Он, как все хищные звери, просыпается на рассвете.

— Во-первых, — ответил папа Дима, зевая, — хищные звери просыпаются не на рассвете, а с наступлением темноты. Во-вторых, ладно уж, иди!

И, видя, как Игорь, с трудом ступая захолодевшими ногами, поплелся к дому, он добавил:

— От мамы тебе, конечно, влетит, но это вполне законно, заслуженно, так что ты слюни не распускай.

— Есть не распускать слюни! — ответил, стуча зубами, Игорь.

И очень обрадовался, когда сквозь мглистую, белесую дымку тумана, скрадывавшего окрестность и делавшего привычные места совсем неузнаваемыми, увидел свет в окне их комнаты. Окно было открыто настежь, и мама Галя, перевесившись через подоконник, нахмурив брови, напряженно всматривалась в туман за окном…

А из тумана несся ровный, сильный гул прибоя. Кажется, залив разыгрывался не на шутку. И волны, все смелея и набирая силы, подступая все ближе и ближе, сильнее окатывали Янтарный берег.