В то утро редакцию газеты «Зимогорский рабочий» одолевали телефонные звонки. Когда я, следуя традициям приезжих корреспондентов, зашёл сюда, чтобы нанести обычный визит вежливости редактору, во всех ещё пустовавших комнатах и на всех столах трезвонили телефоны. Аппараты, казалось, подпрыгивали от нетерпения и готовы были сорваться с проводов. Редактор, пожилой человек в тёплой, толстой, словно из войлока, куртке, с десятком авторучек и целым спектром цветных карандашей и линеечек-строкомеров, торчавших из нагрудных карманов, топая огромными валенками, с ожесточением хватался одной рукой за трубку звонившего у него на столе аппарата, а другой вынимал вату из уха.

— Да, слушаю! — Он закивал мне, указывая глазами на стул, приглашая присесть. — Да. Редакция. Хворобей у телефона. — Тут он чихнул раскатисто и надсадно, с каким-то жестоким наслаждением. — Благодарю вас. Что? Кто спас? Ах, в этом вопрос!.. А кого спас? — Он переложил трубку в другую руку, воткнул вату в ухо, которым слушал, высвободил затычку из второго. — Весь город звонит, товарищи дорогие!.. Кто спас, кого спас? — Он опять сокрушительно и со стоном чихнул два раза. — Самому спасу от вас нет! Мешаете работать!.. Марта Мартыновна, — крикнул он, повернувшись к дверям, — переключите, бога ради прошу, на себя аппарат…

Он бросил трубку на рычажок, аппарат сейчас же принялся звонить снова. Редактор снял трубку и положил её на стол. Потом вынул вату из одного уха и запихал её в трубку. Трубка приглушённо курлыкала на столе. Пользуясь этой паузой, я представился.

— Милости просим, очень приятно, — радушно сказал Хворобей, — поглядите. У нас тут строительство развернулось на полный ход. Этот новый инженер из Москвы очень толково жмёт. По бытовому строительству большие перспективы. А тут лезут со всякой ерундовиной: кто спас, кого спас!

В кабинет ворвался Донат Ремизкин:

— Здравствуйте, товарищ Хворобей. Вчера уже поздно было, а у меня такой материал есть, прямо ахнете!

— Ох! — устало передохнул редактор.

— Вот именно, что не ох, а ах, — не унимался Ремизкин. — У меня уже есть строк двести. Называется «Люди спасены» и подзаголовок — «Отвага и скромность». Слышали? Во время вчерашнего бурана человек спас…

— Да кого спас? — спросил редактор.

Но Ремизкин, видимо готовя заранее им задуманный эффект, подлетел к двери и широко распахнул её. В дверях показалась Наташа Скуратова. Она была немного бледнее обычного, и глаза её были пригашены затаённой усталостью. Видно, немало пережила она вчера. Но всё же я опять невольно залюбовался ею.

— Вот её спас! — воскликнул Ремизкин. — И её воспитанника Серёжу Орлова из первой группы.

Наташа в некотором смятении оглядела всех нас:

— Товарищи, погодите, я ведь как раз пришла сказать…

Но редактор энергичным жестом остановил её:

— Тихо. Прошу. — Он показал ей на свободный стул. — Так. Сели. По порядку. Вас спасали?

Наташа кивнула головой.

— Так. Значит, с этим ясно. Теперь: кто спас?

Тут опять вмешался Ремизкин:

— Разрешите? Я уже все обеспечил. Он здесь, чтобы без задержки было, прямо в номер… Адриан Онисимович, войдите, вас просят! — крикнул он в другую дверь, и оттуда появился Дрыжик.

Парикмахер был явно не в своей тарелке. Он вошёл в нерешительности, прижимая к себе треух и как бы растирая им грудь.

— Вот он! — торжественно возгласил Ремизкин. — Товарищ Дрыжик. Я с утра все уточнил, расследовал, а вчера лично был на месте совершения… тьфу, извиняюсь, то есть на месте происшествия. Товарищ сам не помнит от переживаний, что как раз он сам-то и спас. А улики… то есть данные, все налицо.

Хворобей, надев очки, строго смотрел на Дрыжика:

— Товарищ, только короче. Номер стоит, газету задерживаем. Не отрицайте, спасали?

Дрыжик, только было присевший, снова вскочил, растирая грудь шапкой, которую он комкал в руке:

— Видите ли, я… конечно, спасал… то есть у меня было такое определённое намерение, и, значит, когда я увидел… смотрю это…

Наташа не выдержала:

— Товарищ редактор, и вы, Адриан Онисимович… Это всё так, только я хочу одно сказать…

— Только быстрее! — Редактор с размаху и с треском положил толстый карандаш на стол. — Короче. У нас набор задерживается. Срочный материал с обогатительной фабрики, и вот товарищ из Москвы прибыл, специальный корреспондент.

Ремизкин посмотрел на меня с восторженным уважением. Наташа тоже удостоила меня любопытствующим взором. Хворобей продолжал:

— Короче. Сокращайтесь. Неужели не можете разобраться до сих пор? Вы спасали?

— Затрудняюсь уточнить, — бубнил растерянный, но честный Дрыжик. — Был отчасти без полного ясного сознания. Иду, значит, замечаю — шалашик.

— Ну, ясно же все. Скромность! — пояснил Ремизкин на ухо редактору.

Редактор опять хлопнул карандашом по бумаге:

— Психологически понятно. Материал в полосу! Быстро фото, клише в номер. Четыре квадрата.

— Товарищ редактор, — уже решительно начала Наташа, — я бы всё-таки хотела сперва уточнить. Конечно, спасибо вам за внимание…

Но Хворобей уже не слушал её:

— Некогда, дорогая, некогда. Всё ясно. Номер стоит. Благодарить будете потом его! — Он ткнул пальцем в Дрыжика.

И дальше всё произошло почти мгновенно. Ошарашенного Дрыжика посадили посреди комнаты в редакторское кресло, отодвинутое от стола. Ремизкин установил аппарат на треногу. Наташе, оторопевшей в такой спешке, он сунул в руку большую электролампу для подсвечивания. Сам Ремизкин почему-то, секунду подумав, влез на стул, собираясь снимать героя именно в таком ракурсе. Штатив аппарата он установил на столе. Войдя в привычный раж, он командовал:

— Нет, стоп… Дайте лампу! Товарищ Хворобей, попрошу подержать. Вы, Наташа, сюда! Я вас вместе — спасителя и спасённую. Предупреждаю, будет выдержка. Внимание! Наташа, прошу вас, молчите. После все скажете. Начали! Раз… два…

Дрыжик скромно, но в горделивой позе человека, которому слава не так уж нужна, застыл, поедая очами аппарат.

— Товарищи! — не сдавалась Наташа, но Хворобей и Ремизкин замахали на неё руками. — Однако, в конце концов, спасали-то меня! Я не спорю, Адриан Онисимович действительно был там под соломой…

— На… — сквозь зубы, стараясь не шевелить губами, поднял голос Дрыжик, продолжая сидеть неподвижно и подчиняясь фотовыдержке. — На… На соломе.

— Ну вот, все испортили! Придётся сначала, — разогорчился Ремизкин.

— Ну хорошо, — продолжала Наташа, — был обнаружен, скажем, в соломе. Пускай так. А вот потом я обнаружила у себя на шее этот шарф. Это не мой, и здесь, глядите, какая-то метка вышитая. Часть уже стёрлась, нитки повыдергались, а разобрать кое-что можно.

Я невольно вздрогнул, когда Наташа развернула этот весьма мне знакомый шарф. Все склонились над ним. На толстом шерстяном крутой, плотной вязки кашне можно было прочесть буквы, оставшиеся от когда-то вышитой метки:

— Разве это ваш шарф, Адриан Онисимович? — в упор спросила парикмахера Наташа.

Ремизкин секунду-другую вглядывался в метку, потом вдруг хватил себя ладонью в лоб так, что даже сам отшатнулся, взъерошил волосы и обвёл нас всех взором, который, вероятно, был у Менделеева, когда тот составил Периодическую таблицу элементов, или у принца в сказке о Сандрильоне, когда потерянная туфелька пришлась как раз впору Золушке.

— Стоп, граждане! Понял, ей-богу, честное даю слово, всё ясно! Как фамилия этого нового инженера, который тоже спасать ходил, а раньше прикидывался, что на лыжах ни бум-бум? Чудинов? А звать как? Степан? Теперь что получается? Видите, тут точка стёрлась, еле видна… И что же мы имеем? С. Чудинов. Только конец метки вытерся. Вот это да! Бегу в «Уралпроект». От меня не утаишься!

Уже не глядя на Дрыжика, он резко повернулся и задел аппарат, который с грохотом упал на осветительную лампу, остававшуюся ещё в руке у Хворобея. Лампа с оглушительным треском лопнула, свет погас.

— Все вдребезги, — резюмировал Дрыжик.

В конструкторском бюро все уже были на своих местах, когда появился Чудинов. Его встретили неожиданно бурными аплодисментами. Маша Богданова, волнуясь, вышла вперёд, на середину комнаты. Из-за плеча её восторженно смотрели молоденькая чертёжница и волосатый чертёжник, которые так недавно сердились на Чудинова.

— Уважаемый Степан Михайлович! Нам всё известно…

Чудинов уже знал, что так будет… Он слегка опустил голову и исподлобья посмотрел на Машу:

— Что вам известно?

— Все, все, — заторопилась Маша. — И то, что вы были знаменитый чемпион, — это уже отрицать теперь не станете. Вон дядя Федя даже журнал достал за тысяча девятьсот тридцать девятый год.

Она посмотрела вверх через плечо назад, а волосатый чертёжник осторожно раскрыл над её головой страницу спортивного журнала, на которой был изображён в разных видах заслуженный мастер спорта Степан Чудинов, чемпион Советского Союза по лыжам за 1939 год.

Я невольно вздрогнул, когда Наташа развернула шарф.

— Степан Михайлович! А тренировать вы нас теперь станете? — Маша весело и заискивающе заглянула снизу в глаза начальнику. — Уж не будете ругаться?

Чудинов неловко хмыкнул и отвернулся.

— И какой вы хороший, смелый, что Наташу Скуратову спасли с Серёжкой и даже сперва никому не открылись. Все на парикмахера подумали.

Чудинов резко обернулся и открыл рот, чтобы что-то сказать, но все заговорили разом, не давая ему возразить.

— Да, да, бросьте, хитрый какой! Опять таится! А нам из редакции звонили. Шарф обнаружили ваш с меткой. Все буквы ваши на месте.

— Да какой шарф? Никаких шарфов давно не ношу!— твердил обескураженный Чудинов. — И вообще, с чего вы взяли? Ну, насчёт тридцать девятого года я не спорю. Было такое дело. А уж это оставьте, пожалуйста!

— Довольно скрытничать! — кричали ему все. — Всё знаем, теперь уж поздно прятаться. Сейчас Ремизкин придёт из редакции. В газете ваш портрет будет.

— Портрет? Этого ещё только не хватало! Да что вы, товарищи! С ума вы сошли, что ли? — взмолился Чудинов. — Ну, хватит, за работу, живо! Я сейчас дам новые расчёты…

Он уже повернулся, чтобы выйти в соседний кабинет, но в дверях наткнулся на Ремизкина. Тот надвигался на Чудинова, не сводя с инженера глаз и объектив фотоаппарата.

— Вы это, дорогой товарищ, что так нацеливаетесь?

— Товарищ Чудинов, — взволнованно, но настойчиво объявил Ремизкин, — сейчас уже бесполезно отрицать. Вот вещественное доказательство — шарф с вашей меткой, видите? «С. Чудинов». — Он потряс над головой шарфом.

— Положим, я этого тут не вижу, — сказал Чудинов, но с явным смятением посмотрел на шарф.

— А вы взгляните мысленно! Вот, если тут продолжить, как раз и получится, что С. Чудинов.

— Странно, — растерянно проговорил Чудинов, — был у меня похожий шарф, но только я его ещё в году эдак сорок шестом уронил с яхты на Ладоге и утопил нечаянно. А это просто случайное совпадение. Да вообще, с чего вы взяли? Чепуха какая!

— Да, как же, — набросился на него Ремизкин. — Ведь всё же буквы совпадают. Погодите, я вас только сниму.

— Послушайте, приятель, — уже совсем сердито сказал Чудинов. — Беседа закончена. Ясно?

— Так ведь буквы же! — не сдавался Ремизкин.

— Не приставайте, а то я вас на такую букву пошлю… — уже грубо сказал Чудинов, отвёл рукой попавшегося ему на дороге волосатого чертёжника и быстро вышел из комнаты.

Ремизкин устремился было за ним, но в это время позвонил телефон. Маша подошла:

— Из редакции? Кого? Тут Ремизкин. Донат, вернись, из редакции тебя.

Запыхавшийся Ремизкин кинулся к телефону, схватил трубку.

— Не дают оперативно работать! Ну, что такое? Как? Кто? Тот, кто спас? Сам пришёл?..

Все смотрели на него в полном смятении.

А в это время в редакции «Зимогорского рабочего» перед Хворобеем сидел, развалясь, небритый, запухший детина в стёганом ватнике.

— Погодите, Ремизкин, — говорил в телефон редактор, — погодите у телефона. — Он повернулся к собеседнику: — Так вы утверждаете, что вы именно обнаружили заблудившихся?

Тот откашлялся и, немного поёрзав, расположился удобнее в кресле.

— Вполне свободная вещь, спросите милицию. Обнаружили меня в той же местности, как я был не в себе, чересчур окоченевши. Конечно, я вам все это в точности объяснить не берусь, как я, будучи, говорю, сильно окоченевши, и, конечно, как шёл заступать в аэропорт, то принял немного… К тому же учтите, я по состоянию здоровья зарегистрирован как лунатик, могу вам справку из амбулатории. Вот сон вижу, что сплю вроде… А сам хожу и после не имею памяти, где ходил. Лунатизм. Вам это понятно? Это вы обратите внимание… Теперь, значит, дело как было…

— Понятно, понятно. Ремизкин! — закричал в трубку Хворобей. — Имейте терпение, сейчас я все выясню.

— Да что выяснять-то? — продолжал посетитель. — В газету объявление я не требую. Дайте справочку на руки, что не мог заступить вовремя по причине спасения погибающих. Печать приложите, и всё. Мне лишние разговоры эти ни к чему. А то меня через всё это с работы сымают, под прогул подводят. Я же разве виноват, что на меня напал лунатизм?

Ремизкин что-то верещал в трубку. Хворобей закивал головой:

— Сейчас спрошу. — Он перегнулся через стол, насколько позволил ему провод. — Быстро: шарф теряли? Теряли, спрашиваю?

— А как же, — не смутился посетитель, — свободная вещь. Как меня обнаружили, я хвать-похвать — нет на мне ничего, ни, конечно, денег, ни вот этого самого… шарфа…

Трубка опять заверещала, и редактор, поднося её к самому рту, закричал:

— Да сейчас, сейчас! Не порите горячку! Выясню… Как, товарищ, ваша фамилия?

— Фамилие моё будет Сычугин. Так запомните или написать вам?

— Фамилия Сычугин! — закричал редактор в телефон.

И услышал, как Ремизкин там, у другого конца провода, охнул:

— Как Сычу… Граждане, отставить! Ещё один спаситель нашёлся! Буква в букву…