– Меня будет снедать лихорадка ожидания, пока я не увижу вас снова! – вскричал дипломат.

– Ну, я приеду с тем же поездом завтра, хотя более чем вероятно, что выводы мои окажутся отрицательными.

– Господь да благословит вас за ваше обещание приехать! – воскликнул наш клиент. – Мысль о том, что хоть что-то предпринимается, вдыхает в меня новую жизнь. Кстати, я получил письмо от лорда Холдхерста.

– Ха! И что же он пишет?

– Тон его холоден, но не суров. Полагаю, что причина в моей тяжелой болезни. Он вновь указал, что дело чрезвычайной важности, и добавил, что никакие шаги относительно моего будущего предприниматься не будут – под чем, разумеется, он подразумевает мою отставку, – пока мое здоровье не восстановится и я не получу возможности исправить свой промах.

– Ну, это разумно и великодушно, – сказал Холмс. – Идемте, Ватсон, нас ждет в Лондоне очень трудовой день.

Мистер Джозеф Гаррисон отвез нас на станцию, и вскоре мы уже сидели в портсмутском поезде. Холмс погрузился в размышления и не открывал рта, пока мы не проехали Клэпемский железнодорожный узел.

– Очень приятно возвращаться в Лондон по высокой насыпи, так что можно смотреть вот так на дома сверху.

Мне показалось, что он шутит, потому что вид открывался самый отталкивающий, но он тут же пояснил свою мысль:

– Посмотрите на эти обособленные скопления огромных несуразных зданий, встающих над шифером, будто кирпичные острова в свинцовых морских волнах.

– Школы в ведении местных властей.

– Маяки, мой мальчик! Маяки будущего. Коробочки с сотнями крохотных многообещающих семечек в каждой, из которых вырастет Англия будущего, мудрее и лучше нынешней. Полагаю, ваш Фелпс не пьет?

– Вряд ли.

– Я тоже так думаю. Но мы обязаны учитывать каждую возможность. Бедняга, бесспорно, угодил в петлю, и вопрос в том, сумеем ли мы его из нее вызволить. Как вам мисс Гаррисон?

– Девушка с очень сильным характером.

– Да, но и хорошая по натуре, или я очень ошибаюсь. Она и ее брат единственные дети фабриканта железных изделий где-то в Нортумберленде. Фелпс обручился с ней, когда путешествовал там прошлой зимой, и она приехала в Уокинг в сопровождении брата представиться его родителям. Затем случилась эта беда, и она осталась ухаживать за женихом, и братец Джозеф, которому здешняя жизнь пришлась по вкусу, тоже остался. Как видите, я уже приступил к независимым розыскам, и нам предстоит заниматься ими до конца дня.

– Моя практика… – начал я.

– Ну, если недуги ваших пациентов вам интереснее, чем дела моих клиентов… – буркнул Холмс с некоторым неудовольствием.

– Я собирался сказать, что моя практика может обойтись без меня день-другой, так как это самое спокойное время года.

– Превосходно, – сказал он, вновь обретая хорошее расположение духа. – Итак, мы займемся этим делом вместе. Полагаю, что для начала нам следует поговорить с Форбсом. Вероятно, мы сможем узнать у него все подробности, какие нам потребуются, пока не установим, с какой стороны следует подойти к решению этой задачи.

– Вы сказали, что какие-то подсказки у вас есть.

– Их у нас несколько, но определить их значимость мы сможем, только продолжив расследование. Преступление наиболее трудно для раскрытия, если оно бесцельно. А это бесцельным никак не назовешь. Кому оно выгодно? Имеется французский посол, имеется русский посол, имеется тот, кто может продать документ одному из них, и еще есть лорд Холдхерст.

– Лорд Холдхерст!

– Ну, нельзя исключить, что государственный муж может оказаться в таком положении, что не станет особенно сожалеть, если подобный документ будет случайно уничтожен.

– Только не государственный муж с безупречной репутацией лорда Холдхерста!

– Возможность остается возможностью, и исключать ее мы не должны. Мы повидаем благородного лорда сегодня же и узнаем, сможет ли он нам что-нибудь сказать. Ну, а тем временем я успел предпринять кое-какие шаги.

– Уже?

– Да. С вокзала в Уокинге я отправил телеграммы во все вечерние газеты Лондона. Вот это объявление появится в каждой из них.

Он протянул мне листок из записной книжки. На нем карандашом было нацарапано:

«10 фунтов вознаграждения за номер кеба, который высадил пассажира у двери Министерства иностранных дел на Чарльз-стрит или неподалеку от нее вечером 23 мая. Обращаться 221-б, Бейкер-стрит».

– Вы уверены, что вор подъехал в кебе?

– Если и нет, то вреда объявление не принесет. Но если мистер Фелпс прав, утверждая, что ни в кабинете, ни в коридоре укрыться негде, значит, проникший туда вошел с улицы. А если он вошел с улицы в такой дождливый вечер и тем не менее не оставил никаких влажных следов на линолеуме, который осмотрели несколько минут спустя, то, вероятнее всего, он приехал в кебе. Да, я полагаю, что мы можем логически предположить кеб.

– Звучит правдоподобно.

– Это одна из подсказок, о которых я говорил. Ну, и, разумеется, звонок, наиболее примечательный момент в этом деле. Зачем было дергать сонетку? Позвонил ли вор из бравады? Или позвонил кто-то, кто был с вором и хотел воспрепятствовать краже? Или это была случайность? Или это… – Он вновь впал в безмолвную сосредоточенность, которая предшествовала этим рассуждениям, но я, хорошо знакомый со всеми его настроениями, предположил, что ему внезапно представилась еще какая-то возможность.

Было двадцать минут четвертого, когда мы вышли из поезда и, быстро перекусив в вокзальном буфете, поспешили в Скотленд-Ярд. Холмс уже протелеграфировал Форбсу, и он ждал нас: невысокий мужчина с проницательным, но отнюдь не любезным выражением на хитром лице. Держался он с нами крайне холодно и стал совсем ледяным, едва узнал, что привело нас к нему.

– Я про ваши методы наслышан, мистер Холмс, – сказал он ядовито. – Вы используете все сведения, какие полиция может предоставить в ваше распоряжение, а затем пытаетесь сами раскрыть дело, а ее дискредитировать.

– Напротив, – сказал Холмс, – среди последних моих пятидесяти трех дел моя фамилия фигурировала только в четырех, а вся честь за раскрытие сорока девяти пришлась на долю полиции. Я не виню вас за то, что вы этого не знали, вы ведь молоды и неопытны, но если вы хотите преуспеть в исполнении своих новых обязанностей, вы будете работать со мной, а не против меня.

– Я буду очень благодарен за пару-другую намеков, – ответил сыщик, сразу оттаивая. – Безусловно, дело это мне пока чести не принесло.

– Какие шаги вы предприняли?

– За Танджи, швейцаром, установлена слежка. Он уволился из гвардии с хорошей характеристикой, и ничего против него нам найти не удалось. Вот жена его – скверная баба. Думаю, она знает об этом деле больше, чем говорит.

– Вы установили за ней слежку?

– Поручили ее одной из наших женщин. Миссис Танджи попивает, и наша женщина дважды была с ней, когда она хватила лишнего, но ничего у нее выведать не смогла.

– Насколько я понял, к ним должны были наведаться оценщики?

– Да, но они им уплатили.

– Откуда взялись деньги?

– Тут все в порядке. Ему как раз выплатили пенсию. И нет никаких признаков, что теперь они при деньгах.

– А как она объяснила, что ответила на звонок, когда мистер Фелпс захотел кофе?

– Сказала, что ее муж очень устал и она решила его подменить.

– Ну, бесспорно, это согласуется с тем, что чуть позднее его нашли спящим в кресле. Следовательно, против них нет ничего, кроме нрава этой женщины. Вы ее спросили, почему она так спешила в тот вечер? Ее торопливость привлекла к ней внимание полицейского.

– Она задержалась позднее обычного и спешила домой.

– Вы указали ей, что вы с мистером Фелпсом, хотя последовали за ней минимум через двадцать минут, оказались у нее дома раньше, чем она?

– Объяснила, что кеб едет быстрее омнибуса.

– А она объяснила, почему, войдя в дом, сразу побежала на кухню?

– Потому что там лежали деньги для оплаты оценщикам.

– Во всяком случае, у нее имелись ответы на любой вопрос. А вы спросили ее, не встретила ли она, уходя, кого-либо, не заметила ли кого-то на Чарльз-стрит?

– Только полицейского.

– Ну, вы, видимо, допросили ее исчерпывающе. Что еще вы сделали?

– Все эти девять недель за клерком Горо велась слежка, но без каких-либо результатов. Ни в чем мы его обвинить не можем.

– Что-нибудь еще?

– Ну, больше у нас ничего нет, никакой зацепки.

– А у вас есть какая-нибудь теория, почему зазвонил колокольчик?

– Должен признаться, что тут я в полном тупике. Надо быть отпетым наглецом, чтобы самому поднять тревогу таким способом.

– Да, странный поступок. Крайне вам благодарен за все, что вы мне рассказали. Если я смогу передать виновника в ваши руки, я вас извещу. Идемте, Ватсон.

– Куда мы теперь? – осведомился я, когда мы вышли на улицу.

– Теперь мы собираемся побеседовать с лордом Холдхерстом, членом кабинета министров, будущим премьер-министром Англии.

Удача нам улыбнулась, лорд Холдхерст все еще был у себя на Даунинг-стрит, и, когда Холмс послал ему свою визитную карточку, нас немедленно проводили к нему. Государственный муж принял нас с той старомодной любезностью, которой славился, и усадил в два удобнейших кресла по сторонам камина. Сам он встал на коврике между нами, и его худощавая высокая фигура, его умное с чеканными чертами лицо и волнистые, подернутые сединой волосы слагались в не столь уж частый образ благородного аристократа, который подлинно благороден.

– Ваше имя мне хорошо знакомо, мистер Холмс, – сказал он с улыбкой. – И, разумеется, я не стану делать вид, будто не догадываюсь о причине вашего визита. Только одно происшествие в этом министерстве могло привлечь ваше внимание. Могу ли я спросить, в чьих интересах вы действуете?

– Мистера Перси Фелпса, – ответил Холмс.

– Мой злополучный племянник! Вы, конечно, понимаете, что наше родство делает для меня невозможным как-либо выгораживать его. Боюсь, случившееся непоправимо погубит его карьеру.

– Но если документ будет найден?

– Ну, естественно, это изменит дело.

– У меня есть два-три вопроса, которые я хотел бы задать вам, лорд Холдхерст.

– Я буду счастлив сообщить вам любые известные мне факты.

– Вы отдали распоряжение о копировании договора в этом кабинете?

– Да.

– Так что вас вряд ли могли подслушать?

– Об этом и речи быть не может.

– Вы кому-нибудь упомянули о своем намерении сделать копию документа?

– Нет.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно.

– Ну, раз вы об этом не говорили, и мистер Фелпс никому об этом не говорил, и никто больше ничего об этом не знал, следовательно, появление вора в той комнате было чисто случайным. Он увидел свой шанс и воспользовался им.

Министр улыбнулся.

– Тут вы выходите за пределы моей компетенции.

Холмс слегка задумался.

– Есть еще один крайне важный момент, который я хотел бы обсудить с вами, – сказал он. – Насколько я понял, вы опасались крайне серьезных последствий, если бы статьи договора получили огласку?

По выразительному лицу министра скользнула тень.

– Да, самых серьезных.

– И они имели место?

– Пока еще нет.

– Если бы договор оказался, например, во французском или русском Министерстве иностранных дел, вы полагаете, что узнали бы об этом?

– Да, узнал бы, – сказал лорд Холдхерст, нахмурясь.

– Поскольку прошло почти два с половиной месяца и никаких последствий, логично предположить, что по какой-то причине договор к ним не попал?

Лорд Холдхерст пожал плечами.

– Мистер Холмс, вряд ли можно предположить, что вор забрал договор, чтобы повесить его в рамочке над камином.

– Возможно, он выжидает, кто предложит больше?

– Если он выждет еще немного, то не получит за него ничего. Два-три месяца, и договор перестанет быть тайной.

– Это крайне важно, – сказал Холмс. – Разумеется, можно предположить, что вору помешала внезапная болезнь…

– Мозговая лихорадка, например? – спросил министр, метнув в него быстрый взгляд.

– Я этого не говорил, – невозмутимо сказал Холмс. – А теперь, лорд Холдхерст, мы и так уже заняли слишком много вашего драгоценного времени, а потому разрешите нам откланяться.

– Всяческого успеха вашим расследованиям, кем бы ни оказался преступник, – ответил министр, провожая нас к двери.

– Прекрасный человек, – сказал Холмс, когда мы вышли на Даунинг-стрит. – Но ему непросто поддерживать свое положение. Он далеко не богат, и у него много расходов. Вы, конечно, заметили, что его штиблеты побывали в починке? А теперь, Ватсон, я не стану дольше отрывать вас от ваших пациентов. Сегодня я ничего больше делать не стану, если только не получу ответа на мое объявление о кебе. Но я буду чрезвычайно вам признателен, если вы поедете завтра со мной в Уокинг на том же поезде.

Так что на следующее утро мы встретились и вместе отправились в Уокинг. Ответа на свое объявление он не получил, сказал он, и никакого нового света на дело не пролилось. По желанию он умел придавать своему лицу полную неподвижность, точно краснокожий индеец, и я не мог решить, доволен он или нет ходом расследования. Говорил он, помнится, о бертильоновской системе измерений и выражал восхищение перед французским ученым.

Нашего клиента мы нашли по-прежнему в обществе его преданной сиделки, но выглядел он значительно лучше, чем накануне. Когда мы вошли, он без малейших усилий поднялся с дивана и поздоровался с нами.

– Что-то новое? – спросил он нетерпеливо.

– Как я и ожидал, мой ответ негативен, – сказал Холмс. – Я видел Форбса и видел вашего дядю и предпринял кое-какие действия, которые могут дать результаты.

– Значит, мы не отчаялись?

– Отнюдь.

– Да благословит вас Бог за это! – вскричала мисс Гаррисон. – Если мы сохраним мужество и терпение, правда откроется!

– Мы можем сообщить вам гораздо больше, чем услышали от вас, – сказал Фелпс, снова опустившись на диван.