— Ну, вот и Роскилле, — сказал попутчик.

Пребен устало кивнул. Это сообщение нисколько его не потрясло: название станции, обозначенное на здании вокзала крупными буквами, издалека бросалось в глаза.

— Так что следующая остановка — Копенгаген, — продолжал сосед.

Пребен облегченно вздохнул. Этот человек испортил ему всю поездку. А он так ждал ее. Попутчик не закрывал рта со вчерашнего утра и был не из тех, от кого легко ускользнуть. Пребен пытался сделать это еще на бельтском пароме, ему даже показалось, что его попытка удалась. Но едва он расположился в салоне и заказал кофе, как за столиком напротив обнаружил своего спутника. Тот доверительно сообщил Пребену, что паром скоро отчалит…

— Все, поехали, — оповестил он и обвел всех взглядом.

Пребен кивнул. Остальные не реагировали. Они поняли это и без посторонней помощи.

Пребен раскрыл книгу и в последний раз попытался углубиться в чтение, но ничего не вышло. Сосед тут же набросился на него, словно только этого и ждал.

— Скажите, а вы не боитесь ехать вот так, один, в столицу?

— Боюсь… — Пребен был вынужден согласиться: ему и в самом деле страшновато.

— У вас ведь там нет никого из родственников?

— Никого, — покачал головой Пребен. — Но я буду жить у людей, с которыми немного знаком мой отец.

— Вот как, значит, у вас есть где остановиться — неплохо: комнату ведь нелегко найти в городе. Они старые? — Любознательность этого человека была беспредельной.

— Нет, сравнительно молодые. — Пребена с детства приучали вежливо отвечать на вопросы. — У них есть мальчик; мы договорились, что иногда, ну, когда они захотят куда-нибудь сходить вечером, я буду присматривать за ним.

Поезд замедлил ход и вскоре совсем стал.

— Остановились, потому что семафор закрыт, — сообщил сосед, предварительно удостоверившись, что это еще не конечная станция.

Пребен снова кивнул.

— Ну хорошо, вы будете нянчить его, а на занятиях ваших это не отразится? — продолжал попутчик.

— Нет, наверное. — Пребен полагал, что все уладится. — Я просто посижу дома, а мальчик будет спать.

— И что вы собираетесь изучать?

— Политэкономию. — Пребен вздохнул. Почему поезд так долго стоит?

— Политэкономию, — повторил сосед. — Разумно. В наше время экономисты и юристы очень нужны. Экономисты — чтобы придумывать разные там правила по ограничению и запрещению, а юристы — чтобы наказывать тех, кто запутается во всем этом.

Пассажир оглядел своих спутников, ожидая, вероятно, одобрения, которого, впрочем, не последовало. Тут поезд снова тронулся.

— Поехали, потому что семафор открыт, — оповестил всех неугомонный попутчик.

* * *

— Чего-нибудь еще? — Фредериксен положил пакет с сахаром на прилавок.

— Фунт соли, — сказала покупательница.

Отвешивая соль, Фредериксен вздохнул. Торговать становится все скучнее. Недостатка уже почти ни в чем нет. Возможности применить свой талант теперь так редки. Он передал соль покупательнице.

— Что еще? — спросил он.

— Рулон туалетной бумаги.

Доставая бумагу, Фредериксен совсем загрустил. Не так давно продажа рулончика бумаги была куда более серьезной операцией. Вначале Фредериксен проверял по книге, давно ли покупатель в последний раз брал бумагу, после чего с серьезным видом решал, имеет ли клиент право получить в данный момент еще один рулончик. И если да, то тщательно записывал покупку в книгу вместе с фамилией покупателя, датой и тому подобным. При этом он обращал внимание посетителя на то, что ранее чем через три недели к нему за этим товаром лучше и не приходить. Да, торговать тогда было интересно. Он знал все о пищеварении жителей целого квартала, он был человеком, которого уважали. Знакомясь, он рекомендовался в те поры начальником отдела сбыта. Теперь же он мог позволить себе назваться не более чем старшим продавцом.

— Еще что-нибудь? — снова спросил Фредериксен.

Больше ничего не было нужно, покупательница платила наличными, и Фредериксен лишился, таким образом, удовольствия сделать хотя бы запись в книге кредита. В высшей степени скучная торговая операция, продавец со значительно меньшими, чем у Фредериксена, способностями вполне бы с ней справился.

Покупательница ушла со своими свертками, а Фредериксен взял ножницы и стал чистить ими ногти. Его мысли постоянно возвращались к тем золотым временам, когда он торговал совсем по-другому, тогда было куда интереснее. Одно время он даже надеялся, что объем таких операций, как регистрация покупок, подшивка продуктовых карточек и тому подобное, возрастет настолько, что он сможет целиком посвятить себя им, а для малоквалифицированной работы у прилавка наймут другого продавца. В таком случае, мечтал Фредериксен, он сможет рекомендоваться начальником конторы.

— У вас не найдется минутки свободного времени, Фредериксен? — Из двери задней комнаты выглянул Момберг.

— Отчего же, — Фредериксен, окинув взглядом пустую лавку, решил, что отлучиться ненадолго, пожалуй, можно.

— Тогда зайдите ко мне, — сказал Момберг. — Хочу вам кое-что показать.

Фредериксен последовал за Момбергом в его крошечный кабинетик. Момберг протянул ему какую-то длинную бумагу и попросил ее прочесть. Это был патент, выданный торговцу П. Момбергу на сконструированную им газовую горелку нижеописанного устройства.

— Ну, что вы на это скажете? — возбужденно спросил Момберг.

— Да что я скажу? — Фредериксен понятия не имел, что ему говорить.

— Могли бы, например, поздравить меня, — предложил Момберг. — Знаете, сегодня у меня знаменательный день. Впервые вижу плоды работы многих лет. Когда же это мне в голову пришла идея такой горелки?

— Не помню. Во всяком случае, вы очень долго с этой идеей носились и всем о ней рассказывали, прежде чем начали что-то делать.

— Ничего подобного, — возразил уязвленный Момберг. — Как только я понял, что возможна горелка принципиально нового типа, так и начал претворять свою идею в жизнь. К сожалению, встретились многие проблемы, были и затруднения, уж можете мне поверить. У меня ведь нет специального образования, просто увлекаюсь механикой и всякими такими штуками.

— А что вы, собственно, хотите с ним делать, с этим патентом? — спросил Фредериксен. — Думаете, его кто-нибудь купит?

— Купит? Я, черт возьми, не собираюсь его продавать.

— А что же?

— Я сам буду делать горелки и торговать ими.

— Но это очень сложно, — пессимистично заметил Фредериксен. — Вам придется добиваться разрешения и на производство, и на закупку сырья, и бог его знает на что еще.

— Ну, их-то я наверняка получу.

— Вы уверены?

— Конечно. — В голосе Момберга слышалось легкое раздражение. — Вы что, забыли, ведь официально установлено, что моя горелка дает вдесятеро больше тепла, чем обычная, при том же расходе топлива. Другими словами, если все установят мою горелку, потребление газа снизится вдесятеро, это даст огромную экономию…

— Мне вы можете об этом не рассказывать, — перебил его Фредериксен. — Я уже раз пятьдесят все это слышал.

— Я к чему говорю: ведь государство тоже должно быть заинтересовано, чтобы я наладил производство горелок.

— Как знать, — заметил Фредериксен.

— Иначе и быть не может. — Момберг прервал спор. — Нужно попробовать, и, если удастся получить разрешение на производство, продам магазин и открою небольшую фабрику.

— Вы собираетесь продать магазин?

— Придется. Понадобятся деньги, а все, что у меня есть, вложено в дело. Да вы не волнуйтесь, без работы вы не останетесь. Я как раз хотел спросить, не рискнули бы вы в таком случае продолжить сотрудничество со мной? Начну я с малого, буду сам делать горелки, но мне нужен помощник, и лучше всего такой, кого бы я знал и на кого мог бы положиться.

— И что же я буду делать? — поинтересовался Фредериксен.

— Для начала — помогать мне в их изготовлении. Это нетрудно, если есть хорошие инструменты.

— Гм. — Фредериксен прикидывал, сможет ли он на новой должности называть себя начальником производственной части. — А потом?

— Если предприятие расширится, — сказал Момберг, — а для этого есть все основания, — то вы, естественно, станете моим заместителем и первым помощником.

— Ну что ж, я остаюсь с вами. — Фредериксену уже виделась визитная карточка с надписью: «Технический директор Х. Фредериксен».

— Вот и прекрасно. — Момберг радостно похлопал его по плечу. — А теперь вам лучше вернуться на место. Там наверняка собрались покупатели.

Перед прилавком стоял пожилой господин. Фредериксен надеялся, что тот потребует что-нибудь из уже распроданного.

* * *

— Добрый день, добрый день, вы — Пребен, верно? Входите! — Фру Хансен почти втащила его в дверь.

Пребен подтвердил, что это действительно он.

— Добро пожаловать! — Она протянула ему руку. — Как доехали? Жарко было, верно? Идемте, я покажу вам вашу комнату.

— Большое спасибо, ничего, спасибо, да, немного. — Пребен пытался ответить на все ее вопросы сразу.

— Вот тут вы и будете жить, — фру Хансен распахнула дверь в комнату. — А вообще можете считать весь наш дом своим домом.

— Большое спасибо. — Пребен огляделся. Комната была не очень большой, но уютной. Судя по всему, здесь ему будет неплохо.

— А теперь идемте знакомиться со всеми остальными, — сказала фру Хансен, едва он поставил вещи.

В столовой на полу сидел маленький мальчик и играл в кубики.

— Это Еспер, — сообщила фру Хансен. — Ты можешь подойти и поздороваться с Пребеном?

— Нет, — сказал Еспер.

— Ну что ж, тогда Пребен подойдет и поздоровается с тобой. — Она подтолкнула Пребена к малышу.

— Здравствуй, Еспер. — Пребен неуверенно протянул руку. Он не привык общаться с детьми.

Мгновение Еспер смотрел на него, затем ударил кубиком по пальцам протянутой руки Пребена.

— Ай! — невольно воскликнул Пребен и поспешил улыбнуться. — Почему ты не хочешь поздороваться со мной?

Он снова протянул руку, заметно волнуясь.

— Не принуждайте его, — сказала фру Хансен. — Никогда не нужно принуждать ребенка к чему бы то ни было.

Пребен быстро отдернул руку.

— Мой муж, — сказала фру Хансен, кивнув в сторону мужчины, появившегося из соседней комнаты.

Пребен пожал ему руку.

— Надеюсь, вам понравится у нас, — сказал господин Хансен приветливо.

— Я в этом уверен, — учтиво ответил Пребен.

— Прошу к столу, — пригласила фру Хансен. — Пора обедать.

Пребен с облегчением отметил, что ему не придется сидеть рядом с Еспером. Возле него Пребену было бы немного не по себе.

— А тебе дать немножко, Еспер, деточка? — спросила фру Хансен, раскладывая еду по тарелкам.

— Нет, — ответил деточка Еспер.

— Чуточку?

— Нет, я же сказал.

Мать больше не пыталась его уговаривать. Она угощала остальных, а Еспер между тем затеял опасную игру со своей пустой тарелкой.

— Осторожно! — невольно вырвалось у Пребена, когда тарелка вдруг оказалась на самом краю стола.

— Заткнись, — злобно сказал Еспер.

— Не пугайте ребенка, — сказала фру Хансен.

— Извините, я не хотел его пугать. — Пребен покраснел. — Я просто сам испугался, что тарелка упадет и разобьется.

— Ребенок должен всему учиться на собственном опыте, — пояснила фру Хансен. — Если он уронит тарелку и она разобьется, малыш сделает вывод, что, падая, тарелки разбиваются, и в следующий раз будет осторожнее.

Пребен вежливо кивнул, хотя в душе и сомневался в правильности такой теории. Впрочем, он ведь ничего не смыслил в воспитании детей.

Вскоре Еспер получил возможность приобрести собственный опыт. Тарелка со звоном упала, и осколки ее разлетелись по ковру. Еспер тут же заревел.

— Хочу другую, — орал он.

— Сейчас, сейчас, Есперчик. Вот, возьми мою. — Фру Хансен протянула ему свою тарелку.

Еспер вырвал ее из рук матери и возобновил прерванную игру. Очевидно, некоторым детям мало одного-единственного эксперимента.

— Значит, вы будете учиться? — обратился к Пребену господин Хансен. Наверное, он хотел переключить общее внимание на что-нибудь другое.

— Да, собираюсь. Я хочу изучать политэкономию.

— Вот как! Ну, с такой специальностью вы без работы не останетесь.

— Я тоже так думаю, собственно, я рассчитываю уже сейчас, во время учения, устроиться куда-нибудь работать, — поддерживал Пребен беседу.

— Попробуйте обратиться в министерство восстановления народного хозяйства[3], — предложил господин Хансен. — Там многие студенты работают.

— Но ведь нужно очень много знать, чтобы служить в министерстве?

— Не думаю. Никогда ни о чем подобном не слыхал.

Пребен решил про себя, что непременно попробует устроиться в министерство восстановления народного хозяйства.

Ко второму Еспер тоже не притронулся, хотя мать долго его упрашивала.

— Ну что вот с ним делать? — Она расстроенно посмотрела на мужа. — Должен же он хоть что-нибудь съесть!

— Чего бы ты поел? — спросил господин Хансен у сына.

— Пирожных, — ответил Еспер.

— Есть у нас пирожные?

— Я купила несколько штук к ужину. Дать ему одно?

— Полагаю, надо дать.

Фру Хансен принесла поднос с пирожными. Она дала одно Есперу, который, чавкая, проглотил его и тут же протянул руку за следующим.

— Детям полезнее всего то, что им нравится, — разъяснил господин Хансен Пребену, на лице которого отразилось некоторое удивление. — Если ребенка кормить тем, что ему не нравится, он не выделит в достаточном количестве слюны и не сможет как следует усвоить пищу. Многие люди страдают хроническим несварением желудка лишь потому, что в детстве их заставляли есть то, чего они не любили.

Пребен подумал: а не мог бы содействовать слюноотделению старомодный подзатыльник, но вслух ничего не сказал. Вместо этого он начал разговор об изумительном лете, и вскоре все пришли к единому мнению, что лето даже слишком солнечное.

— Это прямо-таки невыносимо, — сказал господин Хансен.

— Я умру, если на днях не будет дождя, — поддержала его фру Хансен.

Тема разговора наскучила Есперу, который к тому времени проглотил последнее пирожное. Было заметно, что он размышляет над тем, как бы получше привлечь к себе внимание.

— Какой у него противный нос! — ни с того ни с сего заорал он.

Пребен покраснел, но приготовился попросить смущенных, как он полагал, родителей, не обращать внимания — ребенок есть ребенок. Однако ему не пришлось что-либо сказать — никто не смутился и даже не извинился перед ним. Напротив, родители от души расхохотались.

— Ха-ха-ха! — смеялась фру Хансен. — Попало вам!

— И глаза у него противные, — закричал Еспер, видя, что его выходка имеет успех. — И уши, и рот, и волосы!

— Ха-ха-ха! — вежливо смеялся Пребен.

— И руки у него тоже противные, — вопил Еспер, опьяненный успехом. — И руки, и ноги, и пузо, и попа, и…

Пребен, со страхом ждавший оценки еще более интимных частей своего тела, поспешил уронить вилку на пол и с грохотом отодвинул стул, чтобы ее достать. Только так ему удалось прервать словоизвержение Еспера.

— Ох, ну разве не прелесть этот ребенок? — Фру Хансен никак не могла успокоиться.

— Прелесть, — подтвердил Пребен.

— Погодите, вы еще с ним ближе познакомитесь, — сказала она.

— Это будет наверняка очень забавно, — вежливо ответил Пребен.

* * *

Фредериксен ехал на велосипеде с работы в странном, мечтательном настроении. Снова и снова вспоминался ему разговор с Момбергом, и чем больше он думал о нем, тем ослепительнее становились открывавшиеся перед ним перспективы. Он окончательно пришел к выводу, что чисто производственные вопросы его не интересуют. Ими может заняться Момберг, он же возьмет на себя канцелярскую и административную работу. Такая деятельность немыслима без получения полномочий, значит, он сможет называть себя к тому же уполномоченным. А может быть, даже вице-директором!

Ставя велосипед в подвал и поднимаясь затем по лестнице, Фредериксен все еще продолжал грезить. Он очнулся лишь в дверях, когда почувствовал запах жареной селедки и услышал, что жена зовет его к столу.

— Мальчики дома? — спросил он.

— Сейчас придут.

— Гм.

Фредериксен вошел в гостиную, где в манежике сидела его младшая дочка. Он пощекотал ей животик.

— Ну что, соплюшечка, — сказал он тоном любящего отца.

Малышка потянулась к нему, ей хотелось на руки.

— Не-е-е-ет, на руки я тебя не возьму. — Фредериксен снял туфли и лег на диван.

Ротик девочки задрожал. Потом она расплакалась. Фредериксен недовольно поморщился.

— Меньшая ревет! — крикнул он со своего дивана.

В комнату быстро вошла фру Фредериксен, сопровождаемая ароматом жареной селедки.

— Ну, что случилось? Проголодалась, да?

— Этот ребенок все время ревет, — заметил Фредериксен.

— Она просто голодная.

— Гм. — Фредериксен начал листать газету.

«„Картофель вреден для глаз“, — говорит известный ученый» — было набрано заглавными буквами название статьи. Крупный химик в результате многолетних исследований обнаружил в картофеле вещество, которое губительно действует на глаза. При употреблении картофеля в пищу это вещество оказывает вредное влияние на глазной нерв, который все более ослабляется — до тех пор, пока любитель картофеля не ослепнет полностью; обычно это случается к тридцати годам. Тем фактом, что большинство людей ежедневно едят картофель и все же, как правило, сохраняют зрение и после тридцати лет, ученый, судя по всему, пренебрег. Очевидно, он был так занят лабораторными опытами, что просто не имел времени обратить внимание на этот феномен. Газета отнеслась к открытию несколько скептически, но все же не преминула узнать мнение случайных прохожих по этому вопросу. Их спросили, едят ли они картофель и если да, то не чувствуют ли они, что слепнут, на это было получено много интересных ответов. Какой-то рассыльный сообщил, что он ест картофель каждый день и очень его любит. Домохозяйка ответила, что в ее семье — семь ртов, и не так-то просто начистить картошки на всю ораву. И наконец, кондуктор трамвая поведал, правда несколько отклоняясь от темы, что больше всего он любит морковь. Таким образом, проблема получила всестороннее освещение.

Фредериксен дочитывал эту интересную статью, когда жена позвала его обедать. Мальчики уже пришли, и вся семья собралась за столом.

— Ну, как успехи в школе, Енс? — Фредериксен считал, что его первейшая отцовская задача — именно в том, чтобы время от времени задавать подобные вопросы.

— Хорошо, — механически ответил Енс.

— Нельзя разговаривать с набитым ртом, — нравоучительно заметил ему Фредериксен. — И держи ложку правильно. Вот так, смотри.

Фредериксен показал, как едят хорошо воспитанные люди, при этом он залил лацкан пиджака супом.

— А у тебя, Оле, как дела? — быстро спросил он.

— Хорошо.

— Надеюсь, ты лучше стал заниматься? Последний твой табель был неважный.

Оле не ответил.

— Будь собраннее, — продолжал Фредериксен, — иначе никогда и ничего не добьешься. В твои годы я был очень прилежным.

— Угу. — Оле слышал это не первый раз.

— А сегодня мне предложили высокий пост. — Фредериксен был доволен, что может продемонстрировать плоды прилежания.

— Что еще за пост? — уставилась на него фру Фредериксен.

— Заведующего производственной частью на одной фабрике. Прямо не знаю, соглашаться или нет.

— Конечно, соглашайся! — Фру Фредериксен никак не могла понять, почему ее муж не принял ни одного из тех блестящих предложений, что ему постоянно делали.

И тут, за жареной сельдью, Фредериксену представился случай выказать свои обширные познания. Это произошло, когда жена накладывала картофель на тарелку дочери.

— Зачем ты даешь ей столько картошки? — сказал он. — Надо же немного думать и о ее зрении!

— Зрении?

— Да, зрении, — с видом превосходства подтвердил Фредериксен. — Ты разве не знаешь, что в картофеле есть некое вещество, под названием китин!

Фредериксен забыл, как оно называется на самом деле, но рассчитывал на то, что жена не читала статьи.

— Понятия об этом не имела, — испуганно ответила она.

— Тем не менее оно в картошке содержится. И последние научные опыты доказали, что вещество это вредно для глаз.

Фру Фредериксен поспешно убрала несколько картофелин с тарелки девочки.

— Все-то ты знаешь, — вздохнула она.

— Ну, не преувеличивай, — скромно ответил Фредериксен.

* * *

Момберги отметили получение патента лишней чашкой кофе после обеда и хорошей сигарой — для главы семьи.

— Хочу, чтобы ты, женушка, поняла, — сказал господин Момберг благодушно, следя за голубым дымком сигары. — Хотел бы, чтобы ты поняла, чем мы рискуем, если я продам магазин и начну делать горелки. Может ничего не выйти, и тогда мы станем нищими.

— Пожалуйста, Момберг, не продолжай. Я верю в тебя — и я спокойна.

— Я почему говорю тебе об этом: мне бы не хотелось ничего предпринимать, пока ты до конца не уяснишь себе все наши шансы, ну и риск. В магазин-то вложены твои деньги.

— У нас нет ничего «твоего» или «моего», — ответила фру Момберг. — Все, что у нас есть, — наше, общее, и я слова тебе не скажу, если оно пойдет прахом.

— Ты добрая жена. — Момберг взял ее руку в свои. — Я уверен: все получится, и тогда, будь спокойна, у тебя будет обеспеченная старость. Ну-ка глянь, не осталось ли там кофе?

— Ты прямо помешан на нем, — улыбнулась фру Момберг и пошла за кофейником. — Не представляю себе, что ты будешь делать, когда продашь магазин и останется один лишь паек.

— С кофе придется тяжелее всего, — ответил он. — Но ведь ты будешь отдавать мне свою долю?

— Вот тут ты ошибаешься. Ради тебя я способна на многое, но всему есть предел.

— А если так, — рассмеялся он, — то я, пожалуй, рановато назвал тебя доброй женой.

* * *

Фру Хансен укладывала Еспера спать. Против обыкновения он охотно согласился лечь в постель, правда с условием, что уснет головой к изножью и при включенном свете, против чего никто не возразил.

— Детям никогда не следует отказывать в таких просьбах, — разъяснял господин Хансен Пребену, с которым они курили в соседней комнате. — Подобные желания, возникающие у ребенка, могут показаться профанам глупыми и даже раздражать. На самом же деле это — отзвук внутренней чувственной жизни ребенка. И связан он в конце концов с его сексуальными инстинктами.

— Вот как, — вежливо отозвался Пребен.

— Конечно, в этом нет ни малейшего сомнения, — подтвердил господин Хансен. — Сексуальные инстинкты вообще играют в жизни человека, его поступках гораздо большую роль, чем обычно думают. Вот, к примеру, вы сейчас курите. Но если смотреть в корень, то это занятие дает выход вашим сексуальным потребностям.

Пребен покраснел, переложил сигарету в другую руку, хотя вряд ли это сделало его поведение менее постыдным, вежливо кивнул. Судя по всему, эта тема серьезно интересовала его хозяев.

При последней фразе господина Хансена в комнату вошла фру Хансен.

— Пойди пожелай малышу спокойной ночи, — сказала она. — Все это совершенно справедливо, — продолжила фру Хансен, когда ее муж вышел. — Никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя насиловать психику ребенка. Такое насилие может иметь самые ужасные последствия.

Пребен постепенно усваивал эту истину.

— Вот мы, например, — развивала свою мысль фру Хансен, — от Еспера ничего не скрываем. Он уже знает, откуда берутся дети, мы рассказали ему, как это происходит…

— А у вас много картин, — прервал ее Пребен, оглядывая комнату. Неучтиво, конечно, но ему уже стало не по себе от этих нескончаемых бесед на столь щекотливые темы. Подобное смущение было, видимо, результатом того, что ему никогда не разрешали ложиться в постель головой к изножью.

— Вам они нравятся? — Фру Хансен ничего не имела против разговора о картинах. — Они написаны в весьма современном стиле.

— О да, — согласился Пребен.

— Может быть, вам не совсем по душе современная живопись?

— Ну что вы, она мне ужасно нравится. — Пребену впервые пришлось выбрать какую-то позицию в отношении этой проблемы.

Когда господин Хансен, пожелав спокойной ночи Есперу, вернулся, жена лукаво взглянула на него.

— А тебе не кажется, что нам нужно бы по-настоящему познакомиться с Пребеном?

— По-настоящему? — не понял господин Хансен.

— Ну да. С бокалом в руке.

Пребен забормотал что-то вроде того, что не нужно ради него ничего устраивать.

— Вздор, — сказал господин Хансен, — ну конечно, по этому случаю надо выпить.

Он вышел на кухню и скоро вернулся с бутылкой и тремя бокалами, которые тут же наполнил и роздал.

— Ну, ваше здоровье и добро пожаловать, — сказал он, поднимая бокал.

— За то, чтобы вам было у нас хорошо!

— Большое спасибо, — отозвался Пребен.

— А знаете что, — восторженно воскликнула фру Хансен, когда они поставили бокалы, — почему бы нам сразу не перейти на «ты»! Мы же молодые, современные люди, к чему нам все эти церемонии, верно?

— Конечно, ни к чему, — согласился Пребен.

— Твое здоровье. — Она снова подняла бокал. — Зови меня просто Римса.

— Римса? — Пребен чуть не опрокинул на себя бокал с вином. Такое имя он слышал впервые в жизни.

— Ну да, Римса, — повторила она. — Вообще-то при крещении мне дали имя Ригмор, но друзья зовут меня Римсой, и ты можешь.

— А меня зовут Аксель, — сообщил господин Хансен. — Как окрестили, так и зовут.

— Ха-ха-ха, — рассмеялась Римса, — ну не чудо ли он? — Она вопросительно посмотрела на Пребена, который тоже вежливо засмеялся и согласился, что Аксель — чудо.

— Ну а теперь выпьем, — снова предложила Римса. — Пребен, Аксель и Римса и еще маленький, милый Еспер! Вчетвером мы весело заживем!

Пребен сказал, что не сомневается в этом.