Дальше водитель ехал молча, и ей не хватало его болтовни. В молчании снова подступало чуть не вплотную то самое, к чему она приближалась и что пока никак нельзя было подпускать, иначе она просто не выдержала бы этой поездки. Хотя к поездкам ей было не привыкать.

Ей хотелось, чтоб он снова завел свои разговоры, но в зеркале она видела только упрямо вздернутый подбородок и неумолимый взгляд вперед, на дорогу, а мимо мчались машины, встречные и обгонявшие, и мелькали вывески. И было странное ощущение, что едет он и слишком быстро, и в то же время недостаточно быстро, а сама она как бы все еще оставалась там, в стеклянной «клетке» начальника цеха, не успев даже сообразить толком, что же ей такое сообщили. И странно, что ее могло сейчас заботить, злится на нее водитель или нет, какое это имело значение.

— Мы что, на пароме будем переправляться? — робко спросила она, но он, наверное, просто не слышал, потому что все так же напряженно смотрел вперед, сосредоточив свое внимание на дороге, и молчал до тех пор, пока не купил билеты и они, простояв какое-то время в длинной очереди машин и продвигаясь потихоньку, рывками, вперед, не взгромоздились наконец на паром и не втиснулись между другими машинами. Тогда он вынул ключ зажигания и положил его в карман, а она сидела и ждала, что он сейчас скажет что-нибудь вроде: «Ну, слава богу, главное позади». Или просто: «Ну, слава богу».

Он сказал:

— Не поездка, а черт знает что такое, доложу я вам.

— Я-то привыкла, мне немало пришлось поездить, — поспешно откликнулась она, пытаясь поймать в зеркале его взгляд.

— Да уж, нынче кто только не ездит. Не сидится людям на месте. Рвутся поглядеть мир. Можно подумать, у нас и глядеть не на что.

Он, вытянув шею, выискивал что-то глазами поверх скопища машин, и она отказалась от попытки объяснить ему, что она-то ездила совсем не за этим. Ее поездки были совсем другого рода. Но вот он потянул на себя ручку тормоза и наконец-то обернулся к ней.

— Не знаю, как вы, а я хочу все же вылезти на верхнюю палубу, выпить чашечку кофе, путь еще долгий, так что подкрепиться не мешает.

Она кивнула, что да, конечно, все понятно.

— Мне бы, знаете, не очень хотелось, чтоб вы оставались в машине. Лучше бы ее запереть.

Она еще раз кивнула в знак понимания, послушно вылезла из машины и стала потихоньку пробираться вперед, лавируя между стоящими впритык друг к другу машинами.

— Запомните, какой сектор, когда будете подниматься! — крикнул он ей вслед. — А то не найдете дороги обратно!

Сектор Д-1, заметила она себе, и вместе с людским потоком ее вынесло по трапам на верхнюю палубу, протащило мимо ряда киосков и прибило каким-то образом к ресторану. Она и опомниться не успела, как оказалась за столиком, а перед ней уже стояла официантка с блокнотом, которая одним быстрым взглядом вкось из-под ресниц заставила ее вспомнить, что на ней старенький плащ, а под ним не слишком чистая блузка. Только тут до нее дошло, что она в ресторане.

— Чашку кофе, пожалуйста, — сказала она и невольно поплотнее запахнула плащ.

— Я вас слушаю?.. — настойчиво повторила официантка, выжидательно глядя на нее, словно давая понять, что из-за какой-то чашки кофе она не намерена утруждать себя.

— И пачку сигарет, — прибавила она, потому что ей вдруг показалось, что она бы сейчас с удовольствием закурила, хотя вообще-то она месяцами не притрагивалась к сигарете, ну и чтобы ее заказ не выглядел так жалко.

На губах у официантки промелькнула тень улыбки.

— Какую-нибудь определенную марку или все равно что?

— «Сесиль», пожалуйста, — сказала она, вспомнив сигареты мужа, лежавшие всегда на журнальном столике, — маленькую пачку.

Шариковая ручка медленно заскользила по блокноту.

— Один кофе и одна маленькая пачка «Сесиль».

— Да, — кивнула она, с трудом удержавшись, чтоб не заказать что-нибудь еще, поскольку прекрасно понимала, что официантка этого от нее ждет: сейчас она все равно не смогла бы проглотить ни кусочка. — Будьте так любезны.

Хочешь не хочешь, а приходится, выразительно ответил ей подрагивающий зад, удалявшийся от нее в направлении следующего столика, где жаждали пива, и креветок, и бутербродов с сыром.

Ее взгляд перехватил на лету взгляд водителя, занявшего столик в противоположном углу, и она робко улыбнулась ему, давая понять, что отнюдь не обижена и находит его желание отдохнуть от нее вполне естественным. Ей тоже в общем-то хотелось побыть сейчас одной, хотя она всегда побаивалась ресторанов и всех этих людей, чувствующих себя здесь в своей стихии. Водитель повернулся к ней спиной и завел оживленную беседу с соседями по столику. И мало ли о чем они могли разговаривать, не обязательно о ней, но вот эти короткие взгляды в ее сторону… А впрочем, какое это могло иметь значение. Именно сейчас.

В тот первый раз, когда мальчика забрали из дома, все они в один голос твердили, что, разумеется, она сможет навещать его.

— Само собой, фру Ларсен. И очень даже желательно. В любое время.

При этом им, конечно, и в голову не могло прийти, с какими трудностями связана для нее такая вот поездка. Они говорили об этом так, будто это обычнейшая на свете вещь и ничего тут нет страшного. Даже муж делал вид, будто не понимает, с чего она нервничает, и только нетерпеливо отмахивался от ее страхов: подумаешь, большое дело, возьмет билет, сядет в поезд, потом сойдет с поезда — вот и все.

Но потом ведь надо еще на автобусе, напомнила она ему, после поезда-то. И как она его разыщет, и вдруг она сядет не на тот автобус, и вдруг поезд опоздает или в том расписании, что они ей прислали, что-нибудь изменилось?

Но он опять только отмахнулся. Что она, автостанцию не найдет, спросит в крайнем случае, только и всего, а поезда никогда не опаздывают, они ходят точно, как… ну, в общем, на то они и поезда.

— Перестань ты строить из себя идиотку, — сказал он, хотя сам знал про все эти поезда и автобусы не больше ее и, случись ему самому ехать, наверное, точно так же нервничал бы.

Она стояла в самом хвосте очереди, которая двигалась немыслимо медленно, и твердила про себя как урок: туда и обратно до… и переминалась с ноги на ногу, нервничая, что поезд уйдет, пока она тут возится с билетом. И удивлялась, как долго велись каждый раз переговоры у окошечка, кассир рылся в каких-то толстых справочниках, а люди обстоятельно выясняли кучу подробностей, время отбытия, время прибытия, и понятливо кивали, запоминая все с непостижимой легкостью, удивлялась, как легко и непринужденно все это у них получалось и как бойко они потом разбирались с деньгами; хрустящие купюры моментально переходили из рук в руки, как и билеты самых разных размеров. И все повторяла про себя свой несложный заказ, а когда подошла ее очередь, все равно запнулась, и пришлось повторить, и она нервничала, что задерживает всю очередь, отнимая у людей время. И в ответ ей только мотнули коротко головой и сказали кратко: «Это не здесь».

— Но как же так… — растерялась она и непроизвольным жестом протянула свой кошелек, как бы желая доказать, что заплатить ей есть чем.

— Вы не в ту очередь стали, неужели непонятно? — сказал кто-то позади нее, а кто-то из стоявших в конце громко чертыхнулся и начал ругаться — сколько можно, и чего там застряли. Молодой человек в окошечке чуть подался вперед.

— Здесь международная касса, вы же не за границу едете, верно?

— Нет, мне только туда и обратно до…

Кто-то за ее спиной рассмеялся, а молодой человек, переглянувшись с девушкой в красном обтягивающем свитере, которая завела глаза на лоб, изумляясь ее бестолковости, опять мотнул головой, но наконец сжалился над ней и объяснил, к какому окошечку ей подойти.

И пришлось опять становиться в хвост и томиться, нервничая: она была уже почти уверена, что поезд уйдет без нее.

На этот раз она назвала только нужную ей станцию, положив на всякий случай в выдвижной ящичек перед окошком купюру покрупнее, и нетерпеливый голос спросил, в один конец или в оба, и, когда она замешкалась с ответом, голос стал чуть резче:

— Я спрашиваю — вам в один конец или в оба?

Как когда-то в детстве: «Ты что, Эвелин, не слышишь?

Не понимаешь, что ли, что тебе говорят?»

— Туда и обратно, — промямлила она, и ящичек с ее деньгами со стуком задвинулся и тут же снова со стуком выдвинулся с билетом и сдачей, будто досадуя на ее медлительность, и она торопливо запихала все в кошелек, даже не попытавшись пересчитать, и чуть не бегом кинулась к вокзальным туннелям, и здесь заметалась, не зная, куда же ей нужно, и остановилась в полной растерянности, и стала оглядываться, нет ли кого, похожего на железнодорожника, чтобы можно было спросить, а люди с привычной деловитостью шагали себе мимо со своими портфелями и чемоданами, с собаками и детьми, и сердце колотилось в груди и в горле — ведь Джимми там ждет ее не дождется, а муж придет в бешенство, если она вернется домой и скажет, что опоздала на поезд.

Тут рядом с ней остановился полный мужчина в тирольской шляпе и с добродушной, круглой физиономией, он поставил на землю свой чемодан и обратился к ней:

— Вы, я вижу, совсем растерялись. Может, я могу вам чем-нибудь помочь?

Она не придумала ничего лучшего, как вытащить свой билет и показать ему, и он, поглядев, кивнул и снова поднял свой чемодан.

— Пошли-ка посмотрим. Сам черт не разберется во всех этих туннелях.

Страшно ему признательная, она пошла за ним и остановилась, когда остановился он.

— Вам вот сюда, вниз, и не волнуйтесь, времени у вас предостаточно. Вот смотрите, здесь указано время отправления… тридцать шесть минут…

— Большое вам спасибо, — сказала она, и толстяк улыбнулся:

— Что вы, не за что.

Он чуть приподнял свою тирольскую шляпу:

— Счастливого пути.

— Большое спасибо, — поблагодарила она его еще раз и уже без особой спешки спустилась по лестнице, вышла на перрон и села в поезд, и в купе она тоже быстро успокоилась, соседи занимались каждый своим делом, а если чей-нибудь взгляд встречался случайно с ее взглядом, она улыбалась быстрой испуганной улыбкой, означавшей: оставьте меня в покое, и чужой взгляд уходил в сторону и не искал сближения.

Когда они немного отъехали, она осмелилась посмотреть в окно — от земли и полей веяло покоем, и покойно было оттого, что ничего сейчас от нее не требовалось и можно было немножко передохнуть. В конце пути ее ждал Джимми, а в самом конце — муж, и она вернется, довольная тем, что осилила такое путешествие.

Когда вошел кондуктор, она включилась в жизнь купе и, как все остальные, достала свой билет, чтобы предъявить его. У мужчины, сидевшего напротив с газетой, билет был в нагрудном кармане, а у ее молоденькой соседки оказалась сезонка. Второй мужчина, помоложе, путешествующий вместе со своей «лучшей половиной», забыл, куда он засунул билеты, и принялся их отыскивать.

— Я точно помню, что ты брал билеты, — сказала супруга, — где-то они должны быть. — И мужчина проворчал, что, само собой, где-то должны быть и нечего устраивать панику, и снова полез сначала в один карман пиджака, потом в другой.

— А может, они у тебя в плаще, — сказал супруга, а мужчина ответил, откуда им там быть, и вообще нечего ей…

Но все-таки поднялся с места, и достал из сетки светлый хлопчатобумажный плащ, и отыскал билеты, и, вздохнув с облегчением, улыбнулся смущенной, виноватой улыбкой, и она тоже улыбнулась с облегчением: она очень за него переживала, уж она-то знала, что такое неуверенность в себе.

Пожилая дама в углу поинтересовалась, нужно ли ей будет делать пересадку, и кондуктор задержался около нее, полистал свой справочник и подробно разъяснил, где ей выходить, и сколько придется подождать, и на какой поезд нужно будет пересесть, и дама сказала «спасибо» и угостила его в благодарность сигаретой, которую он засунул себе за ухо. И дернула же ее нелегкая, когда очередь дошла до нее, задать кондуктору тот же вопрос, а не надо ли и ей сделать пересадку, и она выжидательно уставилась на приветливое лицо под фуражкой, и увидела, как чуть приметно изменилась улыбка, и скорее угадала, чем услышала в голосе суховатую нотку.

— Пересадку? Вам пересесть, я думаю, будет трудновато, поскольку мы идем без остановок.

Она почувствовала, как вспыхнули у нее щеки, и увидела, что лица других тотчас безучастно замкнулись, и не знала, куда ей деться, оставалось только глядеть в окно, и она все глядела и глядела, и твердила про себя время прибытия поезда и время отхода автобуса, и думала, только бы найти автобусную станцию и лучше бы ни у кого не спрашивать.

Вдруг показались какие-то дома, и она застегнула плащ, и привстала, и снова присела, проводив беспокойным взглядом промелькнувшие станционное здание и перрон, слившиеся во что-то неразличимо серое, и мужчина с газетой прошуршал перевернутой страницей.

— Они объявят, — сказал он таким тоном, как говорят непоседливому ребенку, — не волнуйтесь.

Она кивнула, и робко улыбнулась скрывавшей лицо газетной странице с жирным заголовком наверху — что-то насчет самолетной аварии, — и снова отвернулась к окну, и почувствовала, что от такого неудобного положения у нее начинает болеть шея. Она потихоньку поменяла положение и подобрала как можно дальше под себя ноги, чтобы освободить проход пожилой даме, которая пробиралась из своего угла к двери, чтобы выйти в туалет. Мужчина с газетой отодвинул дверь и попридержал ее, и они с дамой обменялись вежливыми улыбками, потом он отпустил дверь, перевернул страницу и вытянул ноги, устраиваясь поудобнее, — купе принадлежало другим, это было их купе, а она чувствовала себя здесь совершенно лишней, будто незаконно заняла чужое место.

Ей захотелось домой, в свою квартиру, муж сейчас спал бы себе, мирно похрапывая, на своей кушетке, а проснувшись, словно по будильнику, минута в минуту, сел бы, зевнул, крепко потер ладонями голову, взъерошив волосы, и спросил, как там насчет кофе. И ей захотелось, вернуться в те, другие, такие далекие теперь субботы, когда и мальчик был вместе с ними, играл на полу в свои игрушки или сидел тихонько за обеденным столом с тетрадью для рисования и красками. Он всегда был такой хороший мальчик, так тихо себя вел, когда муж ложился отдыхать, а когда тот, проснувшись, подзывал его, радостно вскакивал и бежал к нему.

— Поди-ка сюда, Джимми, покажи, что ты там нарисовал.

Нетерпеливое ожидание, с которым один протягивал, а другой брал тетрадь, а затем задумчиво-одобрительный кивок.

— Вот это да… здорово получилось, молодец, ничего не скажешь. Прямо точь-в-точь. Очень похоже. Ну-ка, Лина, взгляни. До чего смышлен, чертенок, а?

У нее перехватило горло, а за окном проплывали все те же мирные картины природы, бесконечно сменяя одна другую, и возникали вдруг маленькие станционные поселки и так же быстро исчезали из глаз. Мужчина напротив сложил свою газету, вынул из нагрудного кармана сигарету и закурил и, затягиваясь и выпуская дым, рассматривал ее минуту-другую, как рассматривают незнакомую доселе, но не слишком любопытную особь животного мира, а потом откровенно зевнул во весь рот, даже не прикрыв его рукой.

Когда поезд стал замедлять ход, молоденькая соседка встала с места, и она поняла, что, стало быть, они подъезжают, и, пропустив девушку вперед, пошла вслед за ней по проходу, а потом стояла в тамбуре у нее за спиной и с удивлением смотрела, как ловко та справилась с запором, тяжелая дверь распахнулась, и она сошла вслед за девушкой на перрон, и, стараясь не отстать от толпы приехавших, торопливо прошла через зал ожидания, и оказалась на площади по ту сторону вокзала, растерянно глядя на чужой город, на его пешеходов и транспорт, и видела, как приехавшие садились, погрузив вещи, в ожидавшие их частные машины, слышала слова приветствий и первые торопливые вопросы и как захлопывались одна за другой дверцы машин, и постепенно площадь опустела, и осталось одно-единственное такси. Надо было что-то делать. Она стояла одна в этой внезапно наступившей субботней пустоте, не зная, как ей разыскать свой автобус, который уходил через какие-нибудь восемь-десять минут. А ей так хотелось бы, вернувшись домой, сказать мужу, что она прекрасно справилась, просто взяла и спросила, как он ей советовал. Спросить было не у кого, кроме как у таксиста, и, поскольку другого выхода не было, она нерешительным шагом направилась к такси, и не успела она подойти, как таксист уже выскочил из машины и распахнул перед ней дверцу.

— Простите, вы не знаете, где тут автобусная станция? — торопливо спросила она.

— Автобусная станция? — повторил за ней таксист. — Вы хотите, чтобы я вас подвез?

Она помотала головой.

— Нет-нет, не надо, я просто хотела узнать…

— …где находится автобусная станция. Пожалуйста! К вашим услугам! Все для клиента!

— Если это вас не затруднит, конечно.

— Нисколько. Если клиент желает, чтобы я указал ему дорогу к общественному транспорту — пожалуйста, с удовольствием.

Чуть пригнувшись, он указал ей пальцем:

— Видите вон то длинное серое здание?

Она кивнула, что да, видит.

— А вам видно, что на нем написано «Автостанция»? Красными буквами?

Она снова кивнула, что да, видно.

— А знаете, что, если б лично мне надо было ехать автобусом, я бы, пожалуй, прямо туда и пошел.

— Конечно, — сказала она. — Извините.

А, пошла ты, ответила ей широкая обиженная спина, и он захлопнул дверцу, обошел машину спереди и уселся на свое место. А она побежала к тому самому низкому зданию с той самой надписью красными буквами, и там стоял единственный автобус, и она снова вынуждена была спросить, тот ли это автобус, который идет до интерната.

— А куда ж ему еще идти, — сказал шофер и прибавил, когда она влезла и стала пробираться к свободному месту: — Но мы пока еще не возим бесплатно.

Она стала пробираться обратно, и вытащила свой кошелек, и уронила несколько бумажек на пол, и нагнулась за ними, и еще покопалась в кошельке, и наконец протянула ему деньги, сгорая от смущения: ведь он же мог подумать, что она хотела проехать зайцем, и вынуждена была еще задержать его, потому что надо же было попросить его, хотя он уже поставил ногу на педаль, а другие пассажиры, она чувствовала, начинали уже терять терпение.

— И будьте так добры… — начала было она, но он оборвал ее коротким:

— Да-да, я вам скажу, где вылезать. А вы, будьте добры, пересядьте: переднее место предназначено у меня для почты.

Она послушно кивнула и пристроилась на красном в цветочек плюше того сиденья, которое ей было указано. Ну а теперь, может, все-таки поедем, услышала она сказанное без слов. Это надо же, явиться в последнюю минуту, да еще столько копаться.

А муж-то говорил: подумаешь, большое дело, спросишь в крайнем случае, только и всего.

Сейчас он, наверное, уже проснулся и сам себе варит послеобеденный кофе, если, конечно, не обошелся пивом.

Автобус рванул с места, и она схватилась за поручень впереди, и снова схватилась, когда он резко затормозил. Светофоры, город, а потом снова поля, леса, домики — все те же картины, что мелькали за окном поезда, только что ехали теперь медленней и с остановками и больше трясло и толкало. Автобус то и дело останавливался, высаживал и брал пассажиров, а то шофер, опустив стекло, выкидывал пачку газет, которую подбирал очередной подросток на велосипеде.

На одной остановке вошла какая-то толстуха и уселась рядом с ней, притиснув ее к стенке, и тут же завела с ней разговор, и пошла кричать на весь автобус. Она ехала навестить дочь и жаловалась на эту самую дочку, что та не приехала за ней на машине. Иметь собственную машину и даже не встретить, каково? Хотя ее, конечно, тоже можно понять: дел-то хватает, не так легко вырваться, когда на тебе и сад, и двое маленьких детей, и еще целая куча забот. Она кивала и вставляла свои «да» и «конечно», и видела по требовательному взгляду толстухи, что от нее ждут более активного участия в разговоре, и подыскивала, что бы такое подходящее сказать.

— Так, значит, ваша дочь замужем? — наконец сказала она, и толстуха в изумлении вытаращила на нее глаза, не понимая, как можно в этом сомневаться, когда она только что рассказала, что у дочери сад и дети, и не стала больше ничего рассказывать, а только несколько раз громко фыркнула, выражая свое осуждение, и ей опять ничего не оставалось, как отвернуться к окну и глядеть на эти бесконечные домики с садиками вдоль бежавших по холмам проселочных дорог. И автобус то взбирался наверх, то спускался вниз, и она почувствовала, как ее начинает укачивать, тошнота подступала и отступала вместе с подъемами и спусками автобуса. Она не поела перед отъездом, куска не могла проглотить, как муж ни уговаривал ее, уверяя, что обязательно надо поесть, а то она просто не выдержит такую дорогу, и вот теперь голод давал себя знать, ее мутило, а в животе все время громко урчало, и толстуха опять осуждающе фыркала.

Она подумала, не отломить ли ей кусочек от плитки шоколада, которую она везла Джимми, но, во-первых, шоколад ведь был для него, во-вторых, она боялась, что ее еще больше затошнит. Только бы шофер не забыл ее предупредить. От усталости у нее шумело в голове, и это было как успокаивающий шум дождя. Она закрыла глаза, нет, нельзя поддаваться усталости, ведь там ее ждет Джимми, и ей нужна ясная голова, чтобы как следует понять все то, что они, возможно, захотят рассказать ей, и как бы не проспать свою остановку — вдруг шофер забудет про нее. Но так было легче, с закрытыми глазами. И она не заметила, как заснула, и ей приснилось, будто она бежит по какому-то бесконечному перрону вслед за поездом, а поезд медленно уходит от нее, а в окне торчит человек с газетой и качает головой. Она очнулась в страхе на какой-то остановке и взглянула на часы. По расписанию ее остановка была три минуты назад. В автобусе не заметно было никакого движения: никто не собирался выходить и никто не садился, они просто стояли у какой-то узенькой дорожки, в конце которой виднелась кучка неказистых зданий, может, она проехала… Тут она заметила, что шофер смотрит на нее в зеркальце.

— Будете выходить?

— А это что… это и есть…

— Не знаю, что вам надо, а это интернат.

Она встала с места, и толстуха, громко фыркнув, пропустила ее, и вскоре она стояла на дороге и смотрела вслед автобусу, исчезнувшему в облаке выхлопных газов, потом повернулась и пошла потихоньку к тем самым зданиям, потому что больше здесь идти было некуда, и от усталости даже не нервничала, что попала в незнакомое место. У главного входа самого большого из зданий стоял человек, он с приветливой улыбкой двинулся ей навстречу, подошел и протянул руку.

— Ну вот и разыскали нас, — сказал он.

— Да ведь я… — начала было она, и директор улыбнулся.

— Конечно, мы же послали вам расписание. Ну как, пойдемте поищем Джимми?

Впоследствии поездок было столько, что она постепенно привыкла, с опытом пришла известная уверенность, и нервничать ей случалось, собственно, только когда его переводили в какое-нибудь новое место, и она ехала туда в первый раз, и нужно было все заново разыскивать и всех спрашивать.

Она ездила вместе с другими, и она старалась быть как все, но у нее это получалось плохо, она, собственно, так и не научилась надевать на свое беззащитно-обнаженное лицо ту особую маску крайней скуки и безразличия, которой пользовались в дороге другие, так же как она не могла понять, почему они иногда вдруг совершенно менялись, почему делались вдруг такими на редкость общительными и пускались друг с другом в долгие откровенные разговоры. На нее они, как правило, не обращали внимания, она могла спокойно сидеть в своем уголке и слушать, улыбаясь, а могла, если хотела, отвернуться и смотреть на непрестанно меняющиеся картины за окном, дарящие ей покой и передышку. И лишь однажды привычный порядок был грубо нарушен: ей пришлось принять участие в разговоре, крайне для нее неприятном, и это было сплошное мучение.

Эту элегантную молодую даму она заметила, конечно, еще там, в интернате, за ужином, поскольку ее, честно говоря, трудно было не заметить, но разве могло ей прийти в голову, что они окажутся вдруг соседками по купе и что именно ее эта дамочка выберет своей жертвой, предварительно, правда, прозондировав почву у окна, где сидели за столиком двое других попутчиков: симпатичный брюнет, а напротив него — более заурядный блондин в очках.

Не найдется ли у кого-нибудь из них спичек?

Брюнет, не сказать чтоб слишком поспешно, достал из кармана пиджака зажигалку и дал ей прикурить, и она глубоко, со вкусом затянулась.

— Хорошо! Наверно, уже целых полчаса не курила, а я без этого прямо не могу, настоящая наркоманка.

И она показала зубы, а заодно и застрявший между ними кусочек копченой колбасы, которую им дали на ужин в интернате.

— Бывает, — буркнул брюнет.

— Опоздаем, наверно, бог знает насколько, — не сдавалась дамочка. — Мне показалось, мы проторчали на перроне целую вечность.

— Всего каких-нибудь две-три минуты, не больше.

— Неужели? Когда ждешь, время тянется бесконечно, верно ведь?

— Угу, — сказал брюнет, встал с места и достал из сетки портфель. Блондин тоже достал свой портфель, и они разложили на столике исписанные листки бумаги и стали что-то обсуждать: видно, ехали с какого-то совещания или конференции. Дамочка пожала плечами, подумаешь, очень надо, и повернулась к ней, и вдруг глаза за стеклами модных очков в элегантной оправе радостно вспыхнули.

— Послушайте, а вы, случайно, не из интерната едете?

Она кивнула, что да, оттуда.

— Ну, сразу видно, надо же, какое совпадение. Как же вы, интересно, добирались до вокзала? Меня, например, один учитель любезно подбросил прямо к поезду, очень милый человек. А вы на чем?

— А я была в той же машине, — сказала она.

— В самом деле? Надо же, а я и не заметила, хотя верно, верно, теперь припоминаю — позади действительно сидело еще двое. Значит, вы тоже кого-то навещали? И кто же там у вас?

Она покосилась на тех двоих у окна, но, как видно, этот разговор их вовсе не интересовал, а может, они просто слишком были заняты своими бумагами и ничего не слышали.

— Кто-то ведь есть же?

Вопрос был задан громко и настойчиво, и она ответила, что у нее там ребенок. Сын.

— И у меня тоже. Такой большой и толстый. Может, обратили внимание?

Конечно, она его заметила, этого большого, толстого мальчика, который сидел за столом рядом с элегантной, стройной молодой дамой и покорно выслушивал наставления, когда она в разгар оживленной болтовни направо-налево вдруг как бы случайно останавливала на нем взгляд и принималась что-то сердито ему выговаривать.

— Конечно. Я его заметила.

— Кто бы поверил, что это мой ребенок. Такой вот толстяк. Одному богу известно, чего я только не перепробовала, чтобы он похудел, но что можно сделать — он такой сладкоежка. Ну а ваш — какой он из себя?

Какой был Джимми из себя?

— Он такой… ну, такой маленький, светловолосый, — сказала она, помедлив, и дамочка засмеялась.

— Ничего себе приметы, да они почти все такие. Он у вас что, с преступными наклонностями?

И в ответ на ее недоуменное молчание:

— Ворует, что ли?

— Нет, — сказала она испуганно и покосилась на тех двоих у окна, — нет, он… ну, в общем, он неуправляемый.

— Вот и мой тоже, — кивнула дамочка, будто речь шла о какой-нибудь самой обычной детской болезни, — как это ни назови, но он действительно совершенно невозможный, я первая готова признать. С ним иногда просто жутко трудно. Вашего и раньше отправляли?

— Да, это уже… второй раз.

— О господи, мой-то уже в четвертый, если не в пятый. Я вам прямо скажу — чего скрывать, — когда мне с ним совсем уж невмоготу, я сама к ним прибегаю и говорю, заберите, ради бога, у меня нервы тоже не железные, мне надо передохнуть, и они приходят и забирают, а что поделаешь?

Она уставилась на дамочку, разинув рот, потом до нее дошло, и она сжала губы.

— А вашего, наверное, в принудительном порядке?

— В принудительном… чего?

— Ну то есть, — дамочка жестом пыталась пояснить, — просто пришли и забрали безо всяких или же все было сделано по договоренности с вами?

По договоренности. И в то же время принудительно. Эта дамочка совсем ее запутала.

— Ну что же вы, сами не знаете? По-моему, вы не из тех, кто будет обращаться по доброй воле, и это в общем-то вполне естественно. Мне просто интересно, угадала я или нет.

— Вообще-то они спрашивали у меня разрешения, и я не отказалась, если вы об этом…

— Ну значит, по договоренности с вами, и, значит, вы сами решаете, сколько ему там пробыть.

— То есть как это? — удивилась она, все больше запутываясь во всех этих тонкостях.

— Ну, предположим, вы по нему соскучились, хотели бы взять его сейчас домой, так? Пожалуйста: идете и забираете, говорите, что передумали, — только и всего. И у меня, кстати, то же самое, я тоже сама решаю насчет срока. В конце концов, каждый сам себе хозяин, нельзя же позволять вертеть собой кому вздумается. Хотя я-то лично, повторяю, с удовольствием иногда отключаюсь, по-моему, очень даже приятно устроить себе иногда маленькие каникулы. Но неужели они действительно даже не разъяснили вам ваши права?

Брюнет медленно поднял глаза от своих бумаг:

— Дайте вы наконец человеку покой, что вы прицепились.

Дамочка не обратила на него ни малейшего внимания, выудила откуда-то из недр своей сумки коробку спичек и закурила новую сигарету. Потом доверительно наклонилась к ней через проход, и оправа очков заискрилась таинственным мерцанием драгоценного камня.

— А вы ведь здорово по нему скучаете, я угадала?

Она сделала неопределенное движение головой, что могло означать и «да» и «нет», понимай как хочешь. Что-то не нравилась ей эта дамочка, определенно не нравилась.

— Ну ладно, ладно. Не хотите — не надо, я не обижаюсь. У вас свои секреты, у меня свои, я только одно вам скажу: нельзя быть такой безропотной, а вы, сразу видно, готовы мириться с чем угодно.

Брюнет повернулся к ним спиной и сидел теперь на самом краешке скамьи.

— Нельзя, чтоб другие все за вас решали.

Она беспокойно поерзала на сиденье. Она чувствовала себя просто предательницей по отношению ко всем тем благожелательным людям, которые так серьезно и так участливо разговаривали с ней про Джимми. Ну зачем она сидит тут и выслушивает разглагольствования этой дамочки. Ведь Джимми поместили в интернат для того, чтобы он не испортился и оставался хорошим мальчиком, для того, чтобы помочь и ему самому, и ей тоже.

— И вы, разумеется, сможете навещать его, фру Ларсен, — говорили они ей самым сердечным тоном. — Само собой, фру Ларсен. И очень даже желательно. В любое время. И Джимми тоже будет приезжать к вам.

— Да, но… — сказала она.

Нет, не могла она ничего объяснять, когда на нее смотрели таким строгим выжидательным взглядом, да еще при этих двух свидетелях у окна.

— Что «но»?

— Ну, я не знаю… — пробормотала она, видя перед собой их улыбающиеся лица, вспоминая дружеские рукопожатия, ощущая тепло их дружелюбия. И в ушах ее звучали их слова, за которыми чувствовалось такое удивительное доверие к ней, что это похоже было на чудо: «Ведь Джимми наша общая забота, фру Ларсен, мы должны быть заодно, фру Ларсен, не правда ли? Родители и педагоги».

— Они были так внимательны… — пробормотала она.

— Кто? Кто был к вам внимателен?

Она вся сжалась и умоляюще взглянула на дамочку: хоть бы она наконец замолчала. Но та и не думала.

— Хотите знать правду? Голову они вам морочат своей внимательностью, это у них просто тактика, рассчитанная на то, чтобы обработать и приручить вас и вашего ребенка, приспособить вас к своим порядкам. А вы и рады. Я вот наоборот — использую их порядки так, как мне самой выгодно, вот и вся разница между нами.

Дамочка засмеялась, и тут, видно, почувствовала, что между зубами у нее что-то застряло, и извлекла ногтем тот самый кусочек колбасы.

Нет, разница была не только в этом, но, как бы там ни было, ей претило сидеть здесь и выслушивать беззастенчивые нападки на людей, которые приняли в ней такое участие, нет, это никак не укладывалось в ее представление о порядочности, ей ли не знать, что такое людская черствость и недоброжелательность. А если эта дамочка была права, если в том, что она здесь наговорила, была хоть крупица правды, ну, тогда… тогда, значит, таким, как Эвелин Ларсен, нечего делать на этом свете.

Внезапно она решила, что не должна больше ее слушать. И подумать только, на что она осмелилась: встала и вышла из купе, и пошла по проходу к туалету, и заперлась там, и долго сидела на обшарпанном, неудобном деревянном сиденье, выдержала и нетерпеливое дерганье ручкой, и сердитый стук в дверь, и все в ней бунтовало, хотя бунт был довольно жалкий — с какой стати эта особа будет ей указывать, кому ей верить, а кому нет, не ее это дело. И когда она вернулась обратно в купе и увидела, что дамочки там нет, она сказала себе, ну и хорошо, нечего было приставать с дурацкими разговорами, теперь вот небось в другом купе просит у кого-нибудь спички, и слава богу, пусть бы нашла себе там компанию.

Но когда она торопливо шла от вокзала к своему автобусу, слова этой женщины вдруг снова поразили ее: «Кто? Кто был к вам внимателен?» И ей пришлось снова напомнить себе, что все, буквально все, с кем она сталкивалась, и тот учитель, что приходил к ним домой, и директор школы с его удивительно приветливой улыбкой, и психолог, и… в общем, буквально все. И, сидя в автобусе и судорожно сжимая ручку своей сумки, она сказала себе, что да, поездка была и вправду неприятная, но не надо больше об этом думать, надо выбросить это из головы. И все-таки, каждый раз, как она ездила потом к Джимми, она боязливо оглядывалась вокруг: нет ли где той дамочки, и облегченно вздыхала, убедившись, что ее нет. Она больше ни разу нигде ее не встречала: ни в поезде, ни в интернате.

А вот толстого мальчика она видела часто, он всегда держался где-нибудь в сторонке, и у нее было такое впечатление, что с каждым разом он становился все толще и толще. Он все еще оставался в интернате, когда ей разрешили забрать Джимми домой с условием, что он будет посещать Детский клуб по месту жительства и что на дом к ним будет ходить специально прикрепленный консультант.

— Черта с два, — сказал муж, — не желаю я, чтоб меня допрашивали в моем же собственном доме. Я лично умываю руки. Ухожу сейчас в кино — и точка. И Джимми беру с собой, — прибавил он, взглянув на нее искоса со скрытым торжеством, точно игрок, выкладывающий на стол еще один козырь, — так что можешь развлекаться тут со своим консультантом сколько душе угодно.

— Да, но… — сказала она.

— Никаких «но», — сказал муж, мотнув головой, как заупрямившийся ребенок, и ушел вместе с Джимми, который так и сиял, что идет в кино в самый обычный вторник, и она должна была, нервничая, одна дожидаться этого самого консультанта, который, как ей было сказано, будет впредь опорой и поддержкой семьи.

На этот раз она, уж конечно, подготовилась: в квартире было проветрено и вылизано, нигде ни пылинки, такой был порядок, будто здесь давно уж и не жили, но само по себе ожидание было все равно мучительно. Она заранее причесалась и надела чистую блузку, но под мышками было уже мокро, и менять ее не имело никакого смысла. Угощать ли его кофе, принято ли это? То есть почему обязательно «его», с тем же успехом это могла быть и «она». Подписано было А. Дункер, насколько она разобрала, но мало ли имен начинаются на «А». Само письмо было отпечатано на машинке, и там все было ясно, этот самый «прикрепленный» должен был прийти во вторник вечером, в 19.00, но ведь неизвестно, о чем он будет ее спрашивать, и не дай бог, если это будет что-нибудь неприятное, ведь тогда она разволнуется и не сумеет ему толком ответить, да и муж, придя домой, будет, конечно, ворчать и брюзжать, что она не может вразумительно рассказать, о чем шла речь.

Во рту у нее пересохло, под мышками было мокро, она сидела на краешке стула, дожидаясь этого неизвестного «прикрепленного», и так долго раздумывала, не поменять ли ей все же блузку, что в конце концов менять было уже поздно.

Это оказался мужчина, и совсем еще молодой, круглощекий и кареглазый. Вид у него был несколько смущенный, наверное, он еще не очень привык к таким визитам, и он похож был на вежливого большого мальчика. Он протянул руку и сказал:

— Здравствуйте, фру Ларсен. Разрешите войти?

Она кивнула, и сразу же всей душой потянулась к нему, и тут же решила, что угостит его кофе, обязательно угостит.

Он сказал, что кофе — это прекрасно, и засмеялся, когда она извинилась, что муж с Джимми ушли в кино. Кино — это, понятно, куда большее удовольствие, чем беседа с ним, но хорошо бы все-таки, чтоб хотя бы Джимми в дальнейшем был дома к его приходу. Ну пусть не каждый раз, но все же почаще.

— Впрочем, нет, как говорится, худа без добра. Зато мы с вами сможем толком побеседовать.

Она снова кивнула и пододвинула ему сахар и сливки, и карие глаза улыбались ей поверх чашки, и она уже больше не нервничала, и подумала, что в следующий раз непременно приготовит к кофе что-нибудь вкусное вместо этого сухого печенья.

Она набралась-таки храбрости и сказала мужу, что пусть хотя бы Джимми через раз будет дома, если уж он сам не хочет, и, когда мальчик был дома, Дункер почти все время отдавал ему: то просто болтал с ним, то играл в какую-нибудь игру, а то вдруг придумывал прокатиться с ним по городу, и, надо признаться, она стала даже чуточку ревновать его к Джимми, очень уж приятны были ей те, другие вечера, когда они оставались только вдвоем, в них было даже что-то от свиданий с их напряженным ожиданием и радостью встречи — и вдобавок ко всему приятные новости о Джимми.

— Я заходил сегодня в школу, — говорил, например, Дункер, когда она, бывало, уже нальет ему кофе, который теперь всегда стоял у нее наготове в термосе. — У Джимми там все в порядке.

— И уроки он аккуратно готовит, — горячо подхватывала она, — жаль только, что мы не всегда можем ему помочь, они сейчас проходят столько нового по сравнению с нами, верно ведь?

— Просто их учат сейчас по-новому, — объяснял он, — сейчас другие методы обучения, чем были в ваше время, сразу и не разберешься, мне, конечно, было бы легче, я ведь сам не так уж давно кончил школу, так что, если вы не против, мне совсем не трудно будет проверить иногда, как он справляется.

Или же, например:

— Я тут побывал сегодня в Детском клубе, там у Джимми тоже все в порядке.

А однажды, в ответ на ее робкий вопрос, а что, собственно, значит «все в порядке»:

— Да просто он совсем уже не такой буян и драчун, каким был одно время, так что мы можем радоваться.

— Да, конечно, — сказала она, и действительно радовалась, и стойко сносила подтрунивания мужа насчет того, как она вылизывает квартиру и чистит перышки к приходу своего помощника. Можно, черт дери, подумать, что между ними завелись делишки совсем другого свойства. Сносила его ворчание и брюзжание — с какой, мол, стати он, со своей больной спиной, должен высиживать в этих паршивых кино и забегаловках, подумать только, выгоняют человека из собственного дома — и всегда доставала ему бутылку пива, когда он, вернувшись домой, заваливался на свою любимую кушетку, и заранее знала, что, осушив одним духом полбутылки, он вытрет рот и спросит, ворчливо и с неприязнью, но уж никак не равнодушно, ну, так что же он сегодня сказал, этот Дункер. И она рассказывала ему, что с Джимми все в порядке, он стал так хорошо вести себя, и в школе, и в Детском клубе, совсем стал хороший мальчик, и муж кивал, ну конечно, само собой, еще бы не хороший, конечно хороший, он-то лично все время это знал, уверен был, что с парнем все будет в порядке.

— И без помощи твоего Дункера. Но раз уж для тебя он один свет в окошке, ладно… шут с ним…

— Лишь бы все было хорошо… — говорила она.

В один из таких вечеров Дункер принес к кофе коробку пирожных. Он проходил мимо кондитерской и увидел их в витрине, и они так аппетитно выглядели, что он просто не устоял.

— Вы с ума сошли, — сказала она, бережно принимая коробку, словно ей дарили бог весть какую драгоценность, а Дункер, уже свой человек в доме, повесил плащ и первый прошел в комнату. — Прямо-таки с ума сошли.

— Просто они мне понравились, и я решил, почему бы нам их не попробовать. Могу же и я хоть иногда позаботиться об угощении.

Он улыбался, но как-то невесело, словно был чем-то расстроен.

— И потом, я ведь знаю, что кофе у вас уже приготовлен, — прибавил он.

— Да, конечно, кофе уже ждет, сейчас будем пить. Кладите себе сахар.

— Ага, — сказал он, — спасибо, — явно забыв про неизменную их шуточку насчет того, что ему грозит ожирение, поскольку он кладет в чашку целых три куска.

Он рассеянно помешивал ложечкой и был сегодня какой-то не такой. Напрасно она искала веселой искорки в его глазах и той особенной морщинки на переносице — тайных знаков их сообщничества.

— А Джимми сегодня нет дома? — спросил он, и она посмотрела на него с удивлением: обычно он всегда помнил, в какой вечер мальчик должен быть дома, а когда вечер принадлежит им одним.

— Он пошел к приятелю, он ведь был в прошлый раз.

— А, да, действительно был. Ну что ж, попробуем, съедобны ли пирожные.

Она подождала, пока он первый попробует, и тогда уже, проглотив слюну, отломила ложкой кусочек от своего.

— Ну как? Вкусно?

— По-моему, очень, в жизни не ела ничего подобного, — сказала она с полным ртом, смакуя крем и марципаны, а потом, когда с пирожным было покончено, указала глазами на сигаретницу: — Может, попробуете все же моих?

Обычно он отказывался и курил только из своей пачки, хотя она давно уже приметила, какую именно марку он курит, и всегда ставила в сигаретницу несколько штук.

— Ну что ж, возьму, пожалуй, была не была… — И подождав, пока она передвинет пепельницу на середину стола: — А вы сами, фру Ларсен, никогда не курите?

— Да какая из меня курильщица. В очень редких случаях. Муж говорит, что я никогда не научусь, что я курю, как конфирмантка. Иной раз вроде и тянет, но стоит взять в рот — и все, противно.

Она сама чувствовала, что ее болтовня не встречает в нем никакого отклика, эта его странная озабоченность разгораживала их будто стеной, вот если б можно было сейчас похлопать его по руке и спросить, что с ним такое, отчего он так расстроен.

— Может, вы все же закурите, а? — сказал он, и только тут в ней зашевелилось подозрение, что, наверно, с Джимми что-то не так. — Я был сегодня в Детском клубе, они мне звонили.

— Вот как? — сказала она.

На скатерти было коричневое пятно. Наверное, от кофе, след одного из их кофепитий. Она машинально обводила его пальцем, ожидая продолжения.

— Джимми взял чужие деньги. И в общем-то порядочную сумму. Получилось так, что кто-то из персонала оставил на вешалке в учительской свою сумку, и он взял оттуда что-то около ста крон, но истратить их он не успел, так что в этом смысле все в порядке. И вообще это никакая не катастрофа, так что не будем преувеличивать.

Он замолчал, и она, подождав, спросила, не могла не спросить, хотя и страшилась ответа:

— А как же… как они узнали, что это он?

— Они и прежде замечали, были такие случаи. Всякие мелкие пропажи. Ну, там, знаете, мелочь из карманов ребячьих пальто или что-нибудь из портфелей. Они вообще-то были почти уверены, что это он, иногда даже уличали его, находили у него деньги, но он, как они говорят, редкостный упрямец, в жизни ни в чем не признается. В общем, не будем преувеличивать и делать из этого трагедию, мальчишки почти все этим грешат, со мной, помнится, тоже случалось такое.

Если даже и так, подумала она, если и вправду мальчишки не прочь что-нибудь стянуть, не по сто же крон они крадут, не такие же суммы. Дункер, похоже, и сам это понимал.

Она облизнула сразу вдруг пересохшие губы и заставила себя спросить:

— И как же теперь… его снова отправят?

— Да нет, что вы, никуда его, конечно, не отправят… нет, нет, даже не думайте, это дело улажено, и нет никаких оснований бояться повторения, верно ведь? Не будем преувеличивать. Не хватало еще, чтобы его отняли у вас из-за каких-то ста крон, и, кстати, они тоже хороши, нельзя же оставлять деньги где попало. Никуда он больше не уедет, я, во всяком случае, сделаю все возможное, чтобы не допустить этого, я вам обещаю. Слышите, фру Ларсен?

— Да, — благодарно кивнула она, — слышу, конечно.

— Я вынужден был вам об этом сообщить, ведь вам и вашему мужу придется поговорить с Джимми. Только, пожалуйста, спокойно, без нервов, хорошо? А может, вас больше устроит, если с ним поговорю я?

— Нет, — сказала она, зная, что мужу это не понравится, — лучше, наверное, нам самим.

— Скажите вашему мужу, что ничего страшного тут нет, и не перегните, пожалуйста, палку, хорошо?

— Хорошо, — пообещала она, но обещать она могла только от своего имени, муж-то, она заранее знала, просто с ума сойдет, когда услышит: сам он в жизни не прикасался к чужим деньгам, в долг и то никогда не брал больше чем двадцать пять эре.

Но чтобы так… перекошенная от ужаса физиономия, жалкая, беспомощная фигура с вытянутой шеей — просто ненормальный.

— Да это ж черт знает что такое… ты что, парень, в своем уме? Взять чужие деньги… Да как же ты мог… Где у тебя голова была? Разве мы тому тебя учили? Не твердили мы тебе тысячу раз, что чужое брать нельзя? Это надо же — сто крон! И что ты собирался с ними делать, чего тебе, скажи на милость, не хватает?

И так как мальчик сидел с плотно сжатыми губами, уставившись в стол:

— Чего ж ты молчишь? Не можешь, что ли, ответить?

— А что он может ответить, — прошептала она, и тогда муж круто повернулся к ней.

— А ты вообще не вмешивайся, тебе, с твоими куриными мозгами, разве понять, что эго такое!

Она и не вмешивалась, сидела съежившись на своем конце стола, далеко от мальчика, хотя ей очень хотелось подсесть к нему и обнять за плечи, только она чувствовала, что это еще больше разъярит мужа.

А он:

— Ты знаешь, чем это кончится, если он будет продолжать в том же духе, это кончится, черт дери, тем, что он угодит за решетку, вот так-то.

И боднув опять, по своей смешной привычке, головой воздух в направлении мальчика:

— Ты кончишь тюрьмой, это уж точно.

— Не говори ему, пожалуйста, таких вещей, — взмолилась она.

— Ну уж, извини, самое время ему об этом сказать. Это надо же — сто крон! Джимми… да ты соображаешь, что ты натворил? С ума сойти! Взять чужие деньги…

Мальчик взглянул на него и снова опустил глаза.

— Почему-то про того грабителя ты так не говорил, — пробормотал он, — тогда ты совсем другое говорил.

— Про какого такого грабителя?..

Это было всего лишь несколько дней назад, муж прочитал им вслух из газеты об ограблении банка, речь шла о каких-то неслыханных суммах. Прочитав, он покачал головой, задумался, а потом вдруг сказал: «А все-таки здорово он их нагрел, черт дери, даже жалко, если поймают».

— Что еще за грабитель, что ты, черт дери, болтаешь?

— Про которого в газете было написано, ты же сам сказал…

— Не морочь мне голову. Что ты собирался делать с этими деньгами?

— Не знаю, — сказал мальчик.

— Как это так не знаешь? Просто взял их, и все, за здорово живешь?

Муж повернулся и посмотрел на нее, не в силах, видно, все же сам разобраться.

— Просто взял, и все, слышишь?

Она помолчала, а потом, собравшись с духом:

— А Дункер еще сказал…

— Ну, что еще сказал твой Дункер?

В тоне была издевка — взрыв бессильной ненависти, ненависти, относящейся ко всем тем, чье слово что-то значит.

— Он сказал, они и сами виноваты, нечего было оставлять так сумку.

— Ах, вон оно что, здорово соображает. Выходит… выходит, бери, что плохо лежит?

Он снова повернулся к мальчику:

— Усвоил ты, что чужое брать нельзя, я тебя спрашиваю?

Мальчик молчал опустив голову, и она подумала, что было бы лучше, если б он сейчас расплакался, но он не плакал.

— Я тебя спрашиваю! — заорал муж, боднув головой воздух. Джимми по-прежнему молчал, и тогда он сказал совсем уже по-другому, как-то даже виновато: —Так что ж мне, и в самом деле, что ли, взяться за ремень?

Рот у Джимми наконец задергался.

— Не все ли равно, — пробормотал он.

— Что значит все равно? — изумился муж. — Как это все равно?

— Буду я что-нибудь брать или не буду, они же все равно на меня подумают.

Голос его уже срывался на крик:

— Они ж всегда все на меня валят, просто потому, что я был в интернате.

— Черт-те что, — растерялся муж, — что ты такое несешь? При чем тут это?

Его вопрошающий взгляд обратился к ней, и опять в нем была тревога, и она ринулась мужу на помощь:

— Конечно же, ни при чем. — Но про себя подумала: а может, все-таки при чем?

Когда она задала этот вопрос Дункеру, он задумался — то ли над вопросом, то ли не зная, как ей ответить.

Сидел, подперев рукой подбородок, а она, нервничая, ждала.

— Прямо одно с другим, конечно, не связано, — сказал он, наконец до чего-то додумавшись, — но, с другой стороны, от детей, которые побывали в такого рода детских учреждениях, как бы подсознательно ожидают, что они могут совершить какой-нибудь нехороший поступок, это, конечно, предубеждение, но от него не так легко избавиться.

Это она поняла, и почувствовала, что он, похоже, не слишком одобряет то, что они сделали исключительно для блага Джимми, и подумала, что ему бы не следовало выражать свое сомнение, ведь она уловила сомнение в добавленной им фразе: «Впрочем, они, надо надеяться, знают, что делают».

Что же это такое? Нет, это так страшно, что лучше просто не думать. И она постаралась не думать, забыть и не вспоминать, и поспешила рассказать ему, что Джимми обещал ей никогда больше не воровать. Потом уже, когда муж кончил разговор с ним и пошел пройтись, вот тогда он ей пообещал.

— Ну и хорошо, — сказал Дункер, — дай бог, чтобы мальчик сумел сдержать свое обещание.

По субботам муж обычно отсыпался. Он мирно посапывал, а она неслышно вставала, одевалась, шикала на Джимми, тсс, папа спит, уводила его завтракать на кухню и отправляла гулять. Потом делала мужу бутерброды, ставила их на столик, прикрыв тарелкой, и возвращалась в спальню; стараясь не скрипнуть дверью, входила на цыпочках, чтобы достать из шкафа скопившееся за неделю грязное белье, рубашки, носки, кальсоны, блузки, и случалось, из карманов что-нибудь вываливалось: монетка, или цветной мелок, или игрушка, — и она механически, не задумываясь, клала найденные вещи на ночной столик мужа или на стул у кровати Джимми, и муж даже от этого легкого звука поворачивался во сне.

Но в ту субботу, когда она нашла ножик, она так и застыла на месте, держа его в руке, ее даже в жар кинуло. Он не выпал из белья, он лежал завернутый в носок в самом углу на дне шкафа, и она, конечно, не наткнулась бы на него, если б ей не вздумалось вдруг, присев на корточки, пошарить еще в глубине, не осталось ли там чего, и она вытащила этот свернутый носок, да так и осталась сидеть на корточках, держа его в руке, этот маленький носок в голубую полоску, от которого так привычно и обыденно пахло грязью и потом, но выглядел он так странно с этой оттянутой пяткой и был такой непонятно тяжелый.

Она медленно поднялась, прислушалась к дыханию мужа, осторожно повернула голову, увидела, что он спит, и тогда вытащила из носка сложенный перочинный ножик, и непроизвольным движением зажала его в кулаке, потому что муж вдруг заворочался во сне, устраиваясь поудобнее. Она подождала и, услышав, что посапывание возобновилось, медленно раскрыла ладонь. Она не очень-то разбиралась в перочинных ножах, но этот, судя по виду, был из дорогих, не пластмасса, а вроде настоящий перламутр, и вон сколько лезвий.

Окно спальни было приоткрыто, со двора доносились крики детей, среди них она различила голос Джимми, и подумала, как же так, как он может играть себе спокойно с детьми, будто ничего не случилось, и попыталась вспомнить, какой он был эти последние дни, ведь по нему должно же быть заметно, ну, что он что-то скрывает, чувствует себя виноватым, но не могла вспомнить никаких признаков тревоги или беспокойства. И сегодня за завтраком он был такой же, как всегда. Он сказал, что хотел бы после обеда сходить в кино, сегодня идет очень интересный фильм, и она ответила, пусть спросит разрешения у отца, а потом он спросил, можно ему съесть булочку, которую она, не доев, положила обратно на блюдо, и она кивнула, пожалуйста, на здоровье, и порадовалась его аппетиту. Нет, по нему ничего не было заметно, ни следа какого-нибудь беспокойства, хотя он и припрятал этот нож, да еще как тщательно припрятал.

Может, он собирался положить его обратно, откуда взял, подумала она, без всякой, впрочем, надежды, и тут ее снова кольнул страх, потому что она вдруг вспомнила, что это за носок, вспомнила, как недавно стояла с одним таким же в руке и спрашивала, куда же задевался второй, а он беззаботно улыбнулся и сказал, что, наверно, оставил его в бассейне. Она сказала, чтобы он поискал, когда в следующий раз пойдет в бассейн, да так больше и не вспомнила про него. Значит, все это произошло еще раньше.

Она стояла, наморщив лоб, позабыв про все свои субботние дела, и старалась припомнить, когда же именно это могло быть, когда она спрашивала про этот злосчастный носок. Было ли эго до истории с деньгами или после, ведь он тогда пообещал ей больше не красть. Она пришла к выводу, что, должно быть, это было еще до того и, возможно, про этот ножик успели уже забыть, может, он и сам уже про него забыл. И вроде бы уже не так страшно было ощущать его в руке, страх чуточку отпустил, и она снова осторожно покосилась на мужа. У него был такой мирный, домашний вид, и он так мирно посапывал. Пусть себе отсыпается, хорошо, он хоть в субботу и воскресенье может отдохнуть душой и телом в домашней обстановке, ведь он так изматывается на этом своем заводе. Она, правда, не могла толком понять, что у него там за сложности с работой, из-за чего все эти неурядицы: то он возмущался, что его там вечно затирают и подсовывают работу, которую никто больше не соглашается делать, то, наоборот, хвастался, что ему все завидуют, потому что с работой он справляется получше всех этих, которые со специальным образованием. Но что он действительно изматывается за день от бесконечных обид и бесполезного возмущения, в этом она не сомневалась. Она видела, какой усталый приходит он с работы, и она, как могла, оберегала дома его покой, и неужели этот мирный отдых в кругу семьи, не успев начаться, будет испорчен для всех троих еще одним мучительным допросом?

Ей хотелось верить, что ножик попал Джимми в руки еще до истории с деньгами, до того, как он обещал ей больше не красть, и нечего было ей стоять тут и перебирать в уме день за днем, но почему-то ей казалось, что она сама совершает воровство, когда, тихонько опустив ножик в карман старых вельветовых брюк, в которых обычно ходила дома, и взяв в охапку грязное белье, она осторожно прикрыла за собой дверь спальни, а потом поспешно собралась и выскочила из дому. Муж проснется не раньше чем через полчаса, и она скажет ему, что бегала в молочную, а там оказалась очередь, ей и правда надо будет забежать на обратном пути в молочную и купить еще молока.

Но всё будто сговорилось против нее. Вечная история. Автобус ушел перед самым ее носом, а следующий опоздал, и она чуть не умерла от нетерпения, а когда она наконец оказалась в парке — ближе она ничего не могла придумать, — первое, что ее поразило — какой же сегодня прекрасный солнечный день и сколько же здесь народу уже с утра, все скамейки над озером заняты.

Люди расположились здесь с газетами и книжками, с сигаретами, детскими колясками и собаками на поводках, будто собирались просидеть тут до понедельника, и не могла же она на глазах у всех взять и выкинуть вдруг в воду дорогой перочинный ножик.

Она прошлась немного вдоль берега, сначала в одну сторону, потом в другую, чувствуя у бедра холодящую тяжесть и ни с того ни с сего вдруг улыбаясь сидящим на скамейках людям какой-то идиотской, заискивающей улыбкой, и замечала краешком глаза, как они, повернув голову, с удивлением провожают ее взглядом, и все ускоряла шаг, и уже чуть ли не бежала. И знала, что муж будет страшно недоволен, проснувшись один в пустой квартире: обычно она все продукты закупала накануне, в пятницу, и он, конечно, удивится, куда она исчезла, и наверняка разозлится из-за кучи грязного белья на кухонном столе рядом с откидным столиком, где стоит для него завтрак. И не дай бог, если вдруг Джимми, поссорившись с ребятами, примчится домой, и станет хлопать дверьми, и разбудит его, можно представить, как он разворчится.

Нет, надо было что-то делать, не могла же она ходить тут вечно, так все утро пройдет, а если к тому же автобус опять опоздает, она даже не успеет в молочную. Она повернула и пошла назад, и там, где тропка делала поворот, оказалась вдруг одна у воды и быстро оглянулась направо-налево — с одной стороны к ней приближалась пожилая дама с палочкой и собачкой, с другой — стайка подростков, вырвавшихся покурить на свободе, она решила, что вполне успеет, и нож, блеснув на солнце и описав высокую, красивую дугу, рухнувшим самолетиком ткнулся носом в воду и исчез.

Она услышала свой радостный смех, с души будто камень свалился, и она подумала с каким-то веселым озорством, что так ему и надо, этому паршивому ножику, который чуть было не испортил порядочным людям всю субботу и воскресенье, и побежала к остановке, и на этот раз ей больше повезло с автобусом, да и в молочной не оказалось особой очереди. А муж, хотя и встретил ее, конечно, с недовольным лицом и, когда она, запыхавшись, вошла на кухню, демонстративно закурил третью после кофе сигарету, вот, мол, сколько времени он уже тут сидит, все же не разворчался, как она боялась.

— Где тебя носит? — спросил он, и она вынула из сумки пакет с молоком и ответила бойко и без запинки, хорошо выучив свой урок:

— Я подумала, что неплохо бы сварить какао после обеда, но молока было мало, и я как-то совсем забыла, что утром в субботу в молочной всегда очередь.

— Уж верно говорится, дурная голова ногам покою не дает, — добродушно проворчал муж и налил себе остывшего кофе, а она промолчала, пусть последнее слово будет за ним, ради бога, главное, что она разделалась с этим ножиком.

Она разделалась и с тем пакетиком со сладостями, на который наткнулась как-то раз у него в ранце, когда полезла за коробкой для завтрака. Он был основательно завернут в газету и тщательно припрятан на самом дне. А легкое недоумение, почему он даже не спросил про этот пакетик, ей удалось рассеять, объяснив это самой себе тем, что ему просто стыдно: он же понимал, что поступил нехорошо, ведь он обещал ей больше не красть. Но вот чего она не могла предотвратить, так это появления у них в доме молодого человека, больше похожего на страхового агента, чем на сотрудника уголовной полиции, как она их себе представляла; он спросил, здесь ли, как ему сказали, живет мальчик Джимми, тот самый, который предпринял небольшой налет на универсам, и до тех пор втолковывал ему, что с этим шутки плохи, пока наконец Джимми, с большой неохотой, не вытащил из-под кровати, где стоял его ящик с игрушками, кое-что из украденного. И она не могла предотвратить его вторичное появление через несколько дней прямо во время ужина, когда он устроил мальчику еще более строгий допрос насчет его возможного участия в «самой настоящей краже со взломом», как он выразился, имевшей место в лавке на углу. Уж к этому-то Джимми никак не мог быть причастен, потому что был в это время дома и крепко спал, но мужа эти участившиеся визиты полиции довели уже до такого состояния, что виноват был мальчик или нет — дела не меняло.

При появлении того, из уголовной полиции, он резким движением отпихнул от себя тарелку на середину стола, и она так там и осталась. С половиной фрикадельки, двумя картофелинами и застывшим соусом. Нависшее в комнате молчание было таким гнетущим, что, казалось, даже дышать трудно, как бывает перед грозой.

Когда она наконец нарушила его, спросив, не подогреть ли фрикадельки, муж не ответил, она попыталась доесть свою порцию, потыкала вилкой, но не могла проглотить ни кусочка, подняла голову от тарелки и через стол посмотрела на него.

— Нет уж, с меня довольно, меня такая жизнь не устраивает, — заговорил наконец муж, слишком перетрусивший, чтобы заорать и стукнуть кулаком по столу, как это было после первого посещения полиции, — нет уж, хватит, не желаю я, чтоб ко мне каждый божий день шлялась полиция. Пусть со мной никто и никогда не считался, но я, черт дери, еще ни разу в жизни не сделал ничего такого, чтоб мне пришлось иметь дело с полицией, и я не желаю, чтобы весь дом о нас судачил, на кой черт мне все это нужно? Не желаю, Эвелин. Ты слышишь, что я говорю?

— Да, — прошептала она, — но… но ведь это же не он.

Муж затряс головой.

— Ну и что. А в прошлый раз это был он, и в следующий будет он; они уже взяли нас на заметку и чуть что — будут являться.

— Это несправедливо, — вступил в разговор Джимми, — это же не я вовсе, он же сам сказал, что, значит, я тут вовсе ни при чем.

Муж медленно повернул голову, будто только сейчас его заметил.

— Иди-ка ты спать, — устало сказал он. — Иди давай, и чтоб глаза мои тебя не видели.

— Но если я вовсе не виноват, — запротестовал мальчик, — и я еще не доел…

— Иди спать, Джимми, — выдавила она из себя, не глядя на него, — иди, раз отец говорит.

— А почему это? — упрямо сказал мальчик и так толкнул свою тарелку, что она выехала на середину стола. — К черту!

В спальне что-то стукнуло, грохнуло, будто он швырнул на пол ботинки или пнул что-то ногой, и она боязливо покосилась на мужа, но он будто и не слышал, сидел не шелохнувшись. И она тоже не двинулась с места, махнув рукой на тарелки с остатками остывшей еды, а, не все ли равно, зачем теперь убирать и наводить порядок.

— Что же нам с ним делать?

— Не знаю, — сказала она одними губами. — Просто не знаю.

— Ну а этот твой Дункер, он теперь, значит, слава богу, в стороне, так?

— Он же про это не знает. Во вторник он, наверное, придет.

— Ну и придет, а что проку?

И что, правда, проку, если Дункер придет, сядет, посмотрит на нее своими грустными карими глазами и скажет своим ласковым голосом, что ничего страшного тут нет: мальчишки вечно норовят что-нибудь стянуть. А хоть бы и был прок — сейчас-то Дункера здесь не было.

«Если понадобится, вы всегда можете со мной связаться. У нас прием по четвергам, вечером, в это время меня всегда можно застать».

И он не только записал ей адрес и какие туда ходят автобусы, но и подробно объяснил, как и где его найти.

«Здравствуйте, фру Ларсен, — будто услышала она его голос, представляя, как он, приветливо улыбаясь, поднимется ей навстречу из-за письменного стола, — присаживайтесь, пожалуйста. Ну, как у вас дела?»

И ей вспомнилась та самая его фраза, прозвучавшая тогда в столь несвойственном ему решительном тоне; «Никуда он больше не уедет, я, во всяком случае, сделаю все возможное, чтобы не допустить этого».

Она глубоко, прерывисто вздохнула.

— Я поеду и поговорю с ним. Сегодня четверг, и он должен быть на месте, адрес у меня есть.

В глазах мужа мелькнуло удивление. Потом он задумчиво кивнул.

— Ну что ж, наверное, тебе и правда стоит съездить. Ты ведь так в него веришь, лучше уж съезди. — И поскольку она продолжала сидеть, как бы привыкая к этой мысли: — И не теряй зря времени, ты же такая копуша. Я тут сам все уберу.

— Хорошо.

Она поднялась, сама себе не веря: а я ведь в самом деле еду.

Хорошо, что он оставил адрес, так что разыскать оказалось нетрудно, и, хотя само по себе здание было таким пугающе огромным и пугающе казенным, она знала, что там, внутри, он, и это действовало на нее удивительно благотворно, сейчас он поднимется ей навстречу из-за письменного стола и шагнет к ней, протянув руку: «Здравствуйте, фру Ларсен, очень рад вас видеть, не хотите ли закурить?»

Ведь кофе у него там, наверное, нету.

Она поднялась по лестнице и прошла длинным коридором в самый конец, до последней двери, всё, как он ей объяснял, и подняла руку, и постучала. «А, это вы, фру Ларсен, здравствуйте, здравствуйте. Как поживаете?»

Она оказалась в просторной приемной, а поперек шла стойка. На обитых кожей диванчиках у двери сидели в ожидании посетители, а за стойкой были, две женщины, одна совсем молоденькая, другая постарше.

«Вы просто подойдете к стойке и скажете, что вам надо поговорить со мной, они все сделают».

Совсем как в магазине, подумала она тогда. И действительно похоже было на магазин, с прилавком и продавщицами. Вернувшись домой, она расскажет мужу, что все было ну совсем как в магазине. «Только я подошла к стойке, и тут же ко мне подскочила эта молоденькая».

— Что вам угодно?

— Мне хотелось бы поговорить с Дункером, — сказала она громко и отчетливо.

— Минуточку. Фамилия?

— Дункер.

— Нет, ваша фамилия. Имя и фамилия.

Господи, ну конечно же. До чего ж она все-таки бестолковая.

— Эвелин Ларсен.

Девушка отошла, посовещалась с той, что постарше, и снова подошла к стойке.

— Вы не припомните ваш номер?

А, ну да, номер карточки. Она чуть было не сказала, что Дункер его никогда не спрашивал, но тут же спохватилась: чего же удивляться, что девушка спрашивает. Как же это… первые-то шесть цифр она легко запомнила, а вот дальше…

— Может, карточка у вас в сумке?

Она с облегчением улыбнулась. Ну конечно. И схватилась за сумку.

— Не надо, не надо, — откликнулась со своего места та, что постарше, — я уже нашла. Эвелин Ларсен. Это же из дункеровских клиентов.

Она встала, подошла к двери в глубине, постучала, коротко переговорив с кем-то невидимым, прикрыла дверь и подошла к стойке.

— Дело в том, фру Ларсен, что господин Дункер здесь больше не работает. Ваш район обслуживает теперь фрёкен Лунд, она освободится буквально через пять минут, а вы пока присядьте, пожалуйста, подождите.

И так как она продолжала стоять, та, молоденькая, вежливо улыбнувшись, повторила приглашение:

— Присядьте, пожалуйста, и подождите, вон там, по-моему, есть свободное место.

Фрёкен Лунд оказалась внушительной дамой с широкими плечами и энергичным подбородком, и в глазах у нее не было и следа грусти, не говоря уж о боли, у нее был твердый, ясный, трезвый взгляд, безошибочно различавший цель и путь к цели, и непоколебимая убежденность в том, что единственным надежным средством борьбы против преступных наклонностей является перемена климата, и вот так снова начались эти бесконечные поездки.

В конце каждой поездки ее ожидали либо мальчик, либо муж, и те постоянные перемены в них, из-за которых ей все труднее становилось до них добираться, сколько бы она ни ехала, меж тем как сами по себе поездки все больше делались для нее передышкой, когда ничего от нее не требовалось, и ничто не мучило, и можно было сидеть в купе у окна и все смотреть и смотреть на проплывающие мимо картины, бесконечно сменяющие одна другую. Днем — стройные, белоствольные деревья с сияюще зеленой трепетной листвой, и стаи грачей на пашне, и промелькнувшая вдруг по-субботнему пустынная улочка в станционном поселке, и магазинчики, куда она никогда не зайдет. И сумеречно-размытые вечерние картины — цепочки огоньков, теряющиеся во тьме полей и лесов, или вспыхнувшее вдруг вдалеке зарево огней, словно кто-то рассыпал полную горсть светло-золотистых жемчужин и забыл собрать.

Пока замедляющийся перестук колес не подсказывал ей, что пора, и она вставала, брала из сетки плащ или пальто и тем или иным путем добиралась до конечной цели путешествия — до мальчика или до мужа, где ее встречало либо мальчиково все более недовольное и раздраженное: «И чего ты без конца ездишь», либо мужнино все более равнодушное, с зевотой: «Ну что, как он там?»

До прибытия парома в порт остается несколько минут, просим пассажиров…

Она выпрямилась за своим столиком и испуганно оглянулась.

Уже. Уже сейчас. Еще бы хоть полчаса. Хоть пятнадцать минут. Пока она еще не доехала, пока она еще в пути, все это еще как бы не случилось. Где-то еще впереди. Как боль, которая неизбежно обрушится, но пока еще медлит.

Водитель и его новые знакомые, сдвинув, как заговорщики, головы, еще пошептались — видно, досказывали последний анекдот, — потом дружно расхохотались и, отсмеявшись, встали из-за стола и пошли к выходу. В дверях он обернулся и кивнул ей, надо же, не забыл про нее, и, благодарная, она поспешила за ним и уже не отставала — вниз по трапам и дальше извилистым лабиринтом в этом скопище машин, пока они не добрались до своей и она не уселась на свое место. На трапе для спуска машин зажглись красные огни, будто в честь какого-то праздника, а машины замерли в настороженном ожидании — диковинные звери, приготовившиеся к прыжку. Все замерло в ожидании, еще оставалось немножко времени, и это было как последняя передышка, а водитель после кофе снова пришел в хорошее настроение.

— Ну вот, теперь можно и дальше, — сказал он, устраиваясь поудобнее за рулем и поправляя зеркальце. — Вы ведь, кажется, тоже подкрепились кофейком?

Она кивнула, да, тоже подкрепилась, и, когда вспыхнул зеленый свет, он потихоньку, то и дело переключая скорость, вывел машину на крытую палубу, съехал по трапу, и вскоре машина опять плавно и ровно бежала по асфальту. Широкие плечи, обтянутые форменной курткой, фуражка, а под ней крепкий затылок с глубокой багровой складкой на шее как бы отгораживали ее от того, что пока еще не наступило. Успокаивали, отодвигая неизбежное. Как и грубоватое лицо, которое время от времени возникало в зеркальце, — такое обыденное и такое надежное.

— Вы не подумайте, что сам я никогда и никуда не ездил, — вернулся водитель к их прежнему разговору. — Года два назад моей супруге загорелось поехать за границу. Что мы, хуже других? Ладно, говорю, давай поедем, коли такая охота. Ну, отправились мы в Австрию, все говорили, что там так красиво, и что вы думаете, ни черта хорошего, супруга уж сама призналась. Каждый божий день дождь, едешь серпантином, с одной стороны скала, с другой ограждение — вот вам и все красоты. Так после этого супруга заявила, что лучше уж проводить отпуск за городом.

Она понятия не имела, что такое «ехать серпантином», но рискнула все же посочувствовать.

— Трудно, наверное, ехать серпантином-то.

— Чего? А, ну да. Нелегко, конечно.

Водитель успел уже забыть, о чем говорил. Вот так всегда, только соберешься с духом откликнуться, а они уже на другое переключились и удивляются, о чем ты.

— Видите вон того, на тракторе?

Она послушно повернула голову и успела увидеть трактор, на нем человека в комбинезоне, а позади, на некотором расстоянии, стайку птиц в бороздах.

— Счастливый человек, ей-богу. Целый день на свежем воздухе, а трактор себе работает. Земледельцем — вот кем надо быть.

Она очень живо представила его себе на тракторе, сидит вот так же за рулем, только повыше, и вместо дороги напряженно смотрит на землю впереди себя.

— Вам хотелось бы быть крестьянином? — спросила она и опять, как оказалось, не поспела за его мыслями.

— Крестьянином? Хм, так уж прямо и крестьянином.

И он замолчал, словно давая понять, что мужчине эта женская тупость может и поднадоесть. А чуть погодя свернул в сторону и остановился у бензоколонки. И спросил ее через плечо:

— Мне надо заправиться. Вы не будете против, если я схожу позвоню? Все думаю, как там дочка.

Она замотала головой, конечно, конечно, как она может быть против, и осталась в машине одна, и тут ее начало трясти. Она сидела и тряслась, потому что стоило ей остаться одной, как это сразу вдруг придвинулось вплотную, нависло над ней грозным валом, который вот-вот обрушится и уничтожит ее, и руки у нее вдруг стали совсем ледяные, будто на морозе без варежек — она помнила это ощущение с детства. Зубы выбивали дробь, как это случалось с ней теперь иногда ночью, и муж будил ее и требовал, чтоб она прекратила, а то обнимал одной рукой и притягивал к себе, успокаивая: «Ну, ну, опять тебе какая-то дрянь приснилась».

Слава богу, что он так быстро вернулся и заговорил, не успев даже сесть на место, — она сразу почувствовала облегчение.

— Никто не отвечает. Что за черт!

И чуть погодя, когда проехали примерно с километр:

— Не могла ж она выйти в магазин, супруга-то… В такой-то день. Или там забежать к соседке, или еще куда. Когда надо сидеть дома и ждать звонка, черт бы ее подрал — единственная дочь ведь рожает!

— Наверное, уже родила. И ей незачем больше сидеть у телефона.

— Вы так думаете? В самом деле? А что… может, и правда. Это что ж получается… — И грубоватое лицо в зеркальце осветилось радостным изумлением. — Я, выходит, уже стал дедушкой… Вот на этом самом месте… Чудеса… Ну, раз уж такое дело, надо будет поискать цветочный магазин, вот только вас высажу… Вы ведь в один конец, как я понял, обратно вам не надо? Так ведь?

— Да, — сказала она и сжала зубы, которые чуть было опять не застучали. Ее высадят и оставят. Она останется с этим совсем одна, и обратно ее не возьмут.

— Чудно, ей-богу, мне ведь ужасно хотелось внука, а сейчас, честно вам скажу, ну совершенно все равно, кто там родился, чудно, верно?

— Да, — сказала она, — все это вообще так удивительно, просто чудо.

И вспомнила, как ей в первый раз принесли Джимми и положили к ней на кровать и ее грубые пальцы прикоснулись к нежной, маленькой, удивительной головке.

— Просто чудо, — повторила она с отчаянием.

Водитель закурил сигарету.

— И при всем при том самая нормальная вещь на свете. Интересно, на кого он похож, малыш-то. Прямо не терпится поглядеть. Да, на обратном пути этой колымаге придется поработать. А кстати, пора бы уже сориентироваться, это должно быть где-то близко. У меня только адрес указан, но вы, может, знаете, как ближе проехать.

— Нет. Я никогда тут раньше не была.

— Гм. Так как же… Давайте-ка лучше спросим, зачем нам ехать лишнее.

Нет, раньше она здесь не бывала. Где только она не побывала, а вот здесь нет, не была. Все здесь она видела впервые: эти улицы, дома, эту автостанцию, этот щит с названием городка, тем самым названием, которое сказало ей, что вот они и доехали, — у нее перехватило горло, и пальцы судорожно зашевелились. Как быстро промелькнул этот последний отрезок пути, слишком быстро.

Водитель притормозил, опустил стекло и спросил прохожего, и ему объяснили, что сначала направо, потом налево и прямо, и он поблагодарил, прикоснувшись пальцем к козырьку фуражки, и снова поехал. Теперь он ехал медленно, внимательно глядя по сторонам, завернул за угол, потом прямо, еще раз завернул и притормозил на красный свет, а впереди переходила улицу женщина с продуктовой сумкой, молодая женщина, она расстегнула пальто и подставила лицо солнцу — день-то ведь был чудесный. Потом он снова поехал и наконец остановился, полез в карман и сверился со своей запиской. И вот его глаза встретились в зеркальце с ее взглядом.

— Так ведь это же больница. Вам что, сюда и надо?

Она кивнула и отвела глаза. Да, ей в больницу.

— А я и не знал, — пробормотал он, вылез и открыл ей дверцу, — вон оно что…

— Откуда же вам знать, — серьезно сказала она и протянула ему на прощание руку, повернулась и пошла через площадку к высокому белому зданию, а он так и остался стоять с фуражкой в руке, глядя ей вслед.

Она обратилась к первой же попавшейся на глаза женщине в белом халате, и та поставила поднос, который несла, и проводила ее в маленькую приемную со столом и двумя стульями.

— Вам придется немножко подождать здесь. Может быть, вы пока присядете, а я пойду скажу, что вы уже приехали. Мы не ждали вас так скоро.

— Я на такси, — объяснила она.

— Понятно. Так присядьте, пожалуйста.

Она поблагодарила и села на ближайший стул, а медсестра осторожно прикрыла за собой дверь, и вскоре ее шаги замерли где-то в коридоре. Приемная была совсем маленькая комнатка со светло-серым линолеумом на полу, тускло-желтыми стенами и полосатыми хлопчатобумажными занавесками на окнах. Она удивительно походила на все другие приемные, в которых ей столько приходилось ждать, только запах был другой, более резкий, и пока она сидела тут, погрузившись в себя, временами ей казалось, что она просто сидит и ждет в очередном интернате.