На третью ночь Том Гарден начал улавливать ритм бассейна. Ему пришлось усвоить главное: любая женщина, которая не могла здесь подыскать себе никакого другого мужчину, кроме пианиста, была либо слишком застенчивой, либо слишком пьяной и потому не могла доставить много хлопот. Улыбка или легкое отстраняющее движение бедром отгоняли ее прочь. Пока он играл, все было в порядке.

Напротив, Тиффани и вторая официантка, Белинда, все время подвергались домогательствам — как со стороны мужчин, так и со стороны женщин. Порой эти атаки были ласковые и добродушные, порой — грубые. Заняв позицию наблюдателя, Гарден подсчитывал число шлепков, обжиманий и всевозможных запрещенных приемов, которые Тиффани приходилось терпеть целый час. Но ни одна из девушек ни разу не взвизгнула. Не грозила им, по всей видимости, и опасность захлебнуться — вполне хватало способности задержать дыхание на тридцать секунд. В ту первую ночь, после единственной яростной попытки вступиться за Тиффани, попытки, встреченной взрывом хохота, Гарден сказал себе, что не его это дело. Правда, порой его удивляло, что в воде не видно крови.

Том быстро понял, что здесь предпочитают ритмы девяностых годов, в основном медленный рок и иногда соул. Это он мог играть часами. Однако посетители желали услышать голоса саксофона и гитары. Увы, ни того, ни другого клавоника воспроизвести не могла.

Во всяком случае, на первых порах.

Клавоника была полуклассическим инструментом, у нее были специальные клавиши, воспроизводящие регистры духовых инструментов. Том обнаружил, что лучше всего соответствуют желаемому эффекту труба и челеста. Когда он впервые опробовал эти регистры, их звучание, как ему показалось, было все же весьма далеко от настоящего саксофона и гитары. Но чем больше Гарден играл, привыкая к клавиатуре, повторяя некоторые фразы более уверенно и настойчиво, концентрируясь только на извлечении звуков, тем больше голоса трубы и челесты походили на то, что он стремился услышать.

Впервые заметив, что клавоника воспроизводит настоящий сакс и гитару, Том решил, что звук искажается под водой. Но ведь подводные динамики работали и раньше, а ничего похожего не было.

Потом он подумал, что его слух подводит его, выдавая желаемое за действительное. Но за годы работы его уши научились улавливать только то, что делали пальцы.

Наконец он решил, что цепи коротит от воды и химикатов, проникших в схему. На следующее утро Том пришел в бассейн пораньше, перетащил пианино на кафельный борт и вскрыл клавонику. Все платы были в первозданном виде. Он проверил схему своим тестером — никаких изменений, за исключением того, что блок трубы явно воспроизводил резкие перепады саксофона, а челеста генерировала звучание современных струнных.

В итоге он вынужден был признать, что инструмент отвечает ему так, как ни один другой. Каким-то образом Том Гарден спровоцировал изменения в электронной схеме клавоники.

Рядом не было никого, кому можно было бы рассказать об этом чуде. Пригласить Сэнди в бассейн Тому и в голову не приходило. Впрочем, она об этом не просила. Что касается Тиффани и Белинды, то им было не до музыки, выбраться бы живыми из этого ночного праздника вседозволенности.

Происходили в бассейне и другие необъяснимые события.

На вторую ночь Гарден обнаружил в донышке своего стакана оранжевое пятно. Был ли это тот самый стакан, что Сэнди дала ему тогда, в квартире? Трудно сказать. Может быть, и так, даже скорее всего. Пятно было точно такой же формы и точно такого же цвета.

Кто в ту ночь приносил ему содовую: Тиффани или Белинда? Кажется, Тиффани… Но она определенно не знакома с Сэнди.

Мог ли кто-то подсунуть стакан в бар, в надежде, что тот попадет к Гардену? Вряд ли, ведь каждую ночь не меньше сотни таких стаканов ходило здесь по рукам. Кроме того, как пианист, Том оказывался первым или вторым клиентом бара. И старался не расставаться потом со своим стаканом, наполняя его прямо на месте.

Не прерывая игры, Гарден высвободил руку и взял стакан. Повторилось уже знакомое ощущение, словно какой-то разряд прошел через все тело. Впечатление было ослаблено водой, движением тел вокруг и отсутствием неожиданности. Но покалывание все же дошло до самых кончиков ног.

Он отхлебнул воды со льдом и поставил стакан на пюпитр. Рука легла на клавиши и подключилась к ритму.

Хорошо, когда тебя любят.

Или по крайней мере ухаживают за тобой.

Элиза: Доброе утро. Это Элиза…

Гарден: Здравствуй, куколка. Двести двенадцать, пожалуйста. Это Том Гарден.

Элиза: Привет, Том. Где ты находишься?

Гарден: Все еще в Атлантик-Сити.

Элиза: Судя по голосу, ты немного успокоился.

Гарден: Может быть. Не знаю.

Элиза: Как работа, привык?

Гарден: Ко всему можно привыкнуть.

Элиза: По-прежнему видишь сны?

Гарден: Да.

Элиза: Расскажи мне о них, Том.

Гарден: Последний был дурной. Не то чтобы какой-нибудь ужастик, а по-настоящему пугающий. Кошмар.

Элиза: Подробнее, пожалуйста.

Гарден: Это всего лишь сон. Я думал, вы, киберпсихиатры, не занимаетесь фрейдистским анализом. Так почему…

Элиза: Ты сам сказал, что кто-то пытался проникнуть в твое сознание. Возможно, это не просто сны, особенно если они приходят наяву.

Гарден: Но они повторяются и ночью.

Элиза: Разумеется, это повторное переживание. У тебя когда-нибудь бывало deja vu?

Гарден: Конечно, у каждого бывает.

Элиза: Это ощущение узнавания на самом деле — ошибка мозга. Разум моментально интерпретирует новый опыт так, будто он уже хранится в памяти. Ведь через мозг волнами проходят триллионы синапсов, и вполне вероятно, что некоторые, определенный процент, могут оказаться ложными.

Гарден: Какое отношение это имеет к моим снам?

Элиза: Сны, deja vu, галлюцинации, ясновидение — все это узорная пелена, которой рассеянный ум пытается смягчить непредвиденность опыта. То, что ты уже видел в действительности, ты можешь впоследствии вспомнить и обдумать и, в конце концов, увидеть во сне.

Гарден: Но эти сны не имеют ничего общего с реальностью! Это jamais vu, то, что никогда не видел.

Элиза: Реальность, как любил говорить мой первый программист, — это многоцветное покрывало. Тысячи синапсов образуют почти случайный узор — вот что такое реальность.

Гарден:…Почти случайный?

Элиза: Расскажи мне свой сон, Том. Последний сон.

Гарден: Ладно. Мне кажется, его спровоцировало вот что. Я играл в солдатском клубе, перед пилотами, которые во время войны участвовали в боевых действиях в Сен-Луи и Рио-Гранде. Я импровизировал на тему одного их марша — наполовину английского, наполовину испанского — о втором взятии Аламо. Внезапно между двумя клавишами словно блеснул металл. Это был блеск клинка, рассекающего воздух.

— Это подлинник, лейтенант, — сказала Мадлен Вишо, не выходя из-за прилавка. — Я продаю только подлинники, чье происхождение доказано.

Мадам Вишо неплохо бы смотрелась, подумал лейтенант морской пехоты Роджер Кортней, если только ее нарядить. Убрать белую блузку в оборочках и тускло-серую юбку из тафты, какие носили в десятые и двадцатые годы, когда во французских колониях одевались по парижской моде девяностых. Надеть на нее что-нибудь более модное, лучше всего — азиатское, например яркое узкое шелковое платье с разрезом до бедер, как носят сайгонские девушки в барах. На такой женщине, как мадам Вишо, с ее формами, светлыми волосами и почти нордическим типом лица, это смотрелось бы просто…

— Это подлинник эпохи Наполеона, лейтенант. Офицерская модель, копия римского «гладиуса» — короткого колющего меча.

Кортней сделал несколько пробных взмахов плоским кинжалом. Он попытался покачать его, чтобы определить центр тяжести, как учили на уроках фехтования. Отцентрован кинжал был неправильно. Широкое лезвие, острое, почти как охотничий нож, покачавшись, упало налево. Словно хотело рассечь Роджеру колено. Это ему почти удалось.

— Что-то здесь не так.

— «Гладиусы» были созданы для невысоких мужчин, — сухо, как учительница, сказала Мадлен. Кортней подумал, что, если бы он порезался, Мадлен этого даже не заметила бы. — В наше время, когда мужчины стали крупнее, кому-то это оружие может показаться неподходящим.

— Как бы то ни было, я ищу несколько более…

— Попробуйте «гейдельберг», четвертый слева на последнем столе. Это дуэльный клинок, шпага более современная.

— Современная? Так…

Кортней поднял длинный стальной хлыст, у основания не толще его мизинца. Эфес был защищен плоской корзинкой из стальных пластинок. На рукояти какое-то украшение…

— Ого! Бриллианты?

— Горный хрусталь, лейтенант. Это благородная шпага, со скромной отделкой.

Он сжал украшенную кристаллами рукоятку и поднял шпагу, длинную и гибкую. Отойдя в проход между столами, занял позицию en garde. Сталь была достаточно упругой и не прогнулась, когда Роджер поднял клинок. Он попытался уравновесить шпагу, и это ему сразу же удалось. Баланс был идеален.

Кортней вскинул шпагу в салюте и — ах! Острая грань кристалла впилась ему в руку, расцарапав большой палец.

— Что случилось? — спросила мадам Вишо.

— Порезался, — растерянно ответил он, облизывая ранку. Палец кровоточил что-то слишком сильно. Кортней отстраненно подумал об экзотических грибках и бактериях, которых, несомненно, полным-полно в такой влажной стране, как Вьетнам.

— Вы, американцы, порой ведете себя прямо как дети. Если вы порезались шпагой, лейтенант, я не несу за это ответственности.

Но Кортней пропустил ее слова мимо ушей. Он рассматривал кристаллы на рукоятке, отыскивая следы грязи, которые могли бы ему что-то объяснить. Вот оно! Грань была запачкана чем-то бурым, похожим на засохшую кровь. Очевидно, этот проклятый кусочек стекла много лет назад подобным образом нашел другую жертву.

Кортней последний раз лизнул палец и левой рукой положил шпагу на стол.

— Покупаете, лейтенант?

— Я подумаю… А сколько стоит римский меч?

— Сорок тысяч донгов.

— Это будет — ага — четыреста баксов! Слишком дорого для безделушки, которой можно только украсить гостиную.

— Я продаю только дорогие вещи, лейтенант.

— Ну что же, может быть, в другой раз, мэм.

— Как угодно. Пожалуйста, прикройте дверь поплотнее, когда будете выходить.

— Да, мэм. Спасибо.

Тяжелое «твок-твок» вертолетного винта разбивало воздух вокруг кабины и отдавалось в шлемофоне Кортнея. Внизу за бортом темным пологом колыхались джунгли.

Три подразделения его взвода разместились в вертолетах, хотя куда проще было бы проехать тридцать километров до Ку Чи в грузовике. Но грузовики подвергались постоянной опасности нападения, даже на улицах Сайгона, где крестьянские парни на велосипедах везли за плечами невинный на первый взгляд груз, похожий на мешок риса или бочонок пива. На вертолет можно было напасть только при взлете или при посадке, когда солдаты выпрыгивали из кабины.

Смерть ждала повсюду.

Кортней прокрутил в уме схему посадки. Поливая все вокруг пулеметным огнем, четыре вертолета, по двое, зайдут на пересохшее рисовое поле. Он надеялся, что лопасти поднимут достаточно пыли, чтобы помешать тем, кто, возможно, скрывается за дамбами, прицелиться поточнее. Немного пыли за воротником все-таки лучше, чем круглая дырочка в голове.

Они приземлились и, подгоняемые волнами воздуха, бросились под защиту деревьев. Вчера это было бы неразумно, ибо кроны деревьев были излюбленным укрытием северовьетнамских автоматчиков. Но не сейчас. Из приказа Кортней знал, что среди этих деревьев расположен командный пункт его полковника — или по крайней мере был расположен в 6.00 сегодняшнего утра.

Когда из кустарника высунулась белая рука и махнула влево, он понял, что американцы еще удерживают этот участок леса.

Оставив своих людей в пологой низине, он отправился на КП вслед за майором, у которого стрелки на форменных брюках были отутюжены, словно лезвия ножей, а блеска начищенных ботинок не мог скрыть даже слой красной пыли.

Командный пункт расположился в восьмиместной палатке, установленной на твердой как камень почве. Растяжки были привязаны не к колышкам, а к булыжникам. Полковник Робертс стоял у входа, склонившись над походным столом, на котором лежала топографическая карта. Когда Кортней с майором приблизились, он поднял голову.

— Майор Бенсон, вернитесь и проинструктируйте людей лейтенанта, чтобы соблюдали тишину.

— Есть, сэр. — Майор кивнул и удалился той же дорогой, что и пришел. Кортней отсалютовал полковнику и застыл по стойке «смирно». Его форма была в разводах от пота и грязи. Зеленый нейлон ботинок не знал щетки уже несколько дней.

— Вольно, лейтенант. Мы не на базе.

— Да, сэр. То есть нет, сэр.

— Как по-вашему, сколько северовьетнамских солдат находится в этом секторе?

— Во всем районе Ку Чи, сэр? Или только в нашем секторе?

— В радиусе трехсот метров отсюда.

— Ну, судя по тому, сэр, что наши люди рассеяны по территории и до сих пор не было перестрелки, я полагаю, противник отсутствует.

— Да что вы говорите, лейтенант? А если бы я сказал вам, что, согласно разведданным, вчера на 18.00 в радиусе трехсот метров располагались штаб батальона СВА и пять подразделений регулярной армии?

Кортней обвел взглядом мирные деревья, буйные заросли кустарников, слежавшуюся грязь, потревоженную только американскими ботинками.

— Тогда бы я сказал, полковник, что, возможно, они все вымерли.

— Они на месте, лейтенант. По крайней мере по нашим сведениям.

— Прошу прощения, сэр, может, в таком случае вам лучше отойти в тень?

— Не смешно, лейтенант. Ну а если отнестись к моим словам более серьезно, что тогда?

— Если только вас не обманывают, сэр, то я бы сказал, что Чарли и его Старший Брат либо научились летать, либо зарываться в землю, как кроты.

— Очень хорошо, сынок. Посмотри внимательнее на эту карту. Крестиками помечены некоторые аномалии, замеченные моими людьми в зарослях.

— Аномалии, сэр?

— Кротовые норы.

— Да, сэр. Если мне будет позволено спросить, зачем вы все это рассказываете?

— Я хочу, чтобы ваш взвод имел честь первым спуститься в эти норы и… доложил мне, что вы там обнаружите.

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

Кортней разглядывал правильную окружность дыры в земле, плотно прикрытой люком из тяжелых досок.

Люк был достаточно крепок, чтобы выдержать обстрел из пушек или гранатометов, словом, все, кроме прямого попадания артиллерийского снаряда. Петлями служили четыре полоски, вырезанные из старого протектора. Они, словно четыре пальца, были прибиты гвоздями к люку. С другой стороны полоски были зарыты в землю и закреплены бамбуковыми колышками. Маскировкой служили вырванные с корнем кусты, высохшие, почерневшие и почти полностью скрывавшие люк. Но местным растениям, привыкшим укореняться на тончайшем слое почвы, было достаточно пыли, что припорошила доски. Стоит пройти небольшому дождю, и люк будет скрыт полностью.

Лаз оказался примерно метр в диаметре. Шахта уходила вниз под углом в сорок пять градусов; таким образом, она имела пол и потолок. Стены были ровные, словно цементные, утрамбованные и приглаженные ладонями и коленями, плечами и спинами.

Кортней направил луч фонарика в шахту.

Ничего.

Он лег на живот и опустил голову в лаз, заслонив плечами солнечный свет, пробивающийся сквозь верхушки деревьев. Когда глаза привыкли к темноте, он вновь включил фонарик, слегка прикрывая луч пальцами, чтобы приглушить свет.

По-прежнему ничего.

Он выключил фонарь, выполз из люка, перекатился на спину и сел.

— Не хотите ли вы сказать, что он бездонный, а, лейтенант? — спросил сержант Гиббонс.

— Может, он доходит до самого Сиу-Сити, — сострил рядовой Уилльямс.

— Если так, — отозвался Кортней, — то мы подкатим гранату прямо к крыльцу твоей мамочки.

Он протянул руку, и Гиббонс вложил в нее осколочную гранату.

— Знаете ли, сэр, — сказал сержант, поеживаясь, — когда вы ее бросите, те внизу, кем бы они ни были, сразу поймут, что мы здесь. И когда нам придется за ними спускаться, они попросту взбесятся.

— Я об этом подумал. Но я просто хочу предупредить их, чтоб не высовывались.

Выдернув чеку, Кортней пустил гранату вниз по склону шахты, словно мячик. Все отпрянули от лаза, ожидая взрывной волны.

Ба-бах!

Земля вздрогнула. Десять секунд спустя из отверстия вырвался клуб красной пыли.

— Есть кто дома? — спросил рядовой Джекобс.

— Похоже, кому-то все-таки придется спускаться, — сказал Кортней, поднимаясь с земли. — Кто здесь самый маленький? — Он оглядел солдат. — Ну что же, — вздохнул он, — наверное, я.

— Мы будем вас прикрывать, лейтенант.

— Каждый ваш шаг, сэр.

— Конечно, — сказал он, отважно улыбаясь. — Только не подеритесь, кому идти первым.

У Кортнея не было опыта в передвижении по туннелям, как, впрочем, и у остальных американцев, служивших в те годы во Вьетнаме. Но зато он не страдал клаустрофобией. Кроме того, он был уверен в своих боевых навыках: немного дзюдо; мастерское владение нунчаками; естественно, фехтование и бедная родственница оного — драка на ножах, которую Кортней освоил на ночных улицах Филадельфии. Но, скорее всего, стоит готовиться к бесшумной mano a mano — рукопашной схватке в темном замкнутом пространстве, нежели к открытой перестрелке.

Кортней тщательно проверил экипировку: высокие ботинки плотно прижимали брюки к ногам, чтобы мыши и пауки не забрались под одежду (хотя, подумал он, если там внизу засел целый батальон СВА, мышей и пауков давно уже съели). Он заткнул офицерский пистолет сзади за пояс, чтобы кобура не била по бокам. В левой руке зажал фонарь с новыми батарейками. Фонарь пригодится, чтобы в случае чего ослепить противника; большую же часть пути Кортней намеревался идти на ощупь. В правой руке он зажал «кей-бар», длинный морской кортик с матово-черным клинком и грубой рукояткой из наклеенных кожаных дисков. Такая рукоятка не выскользнет, как бы ни вспотела рука. Он держал кортик, как фехтовальщик шпагу; так было привычнее и удобнее орудовать лезвием. Наконец, взяв моток веревки, Кортней обвязался ею и пропустил сзади под ремень, но так, чтобы она не цеплялась за пистолет.

— Один раз дерну — отпустите веревку еще немного. Два раза — тащите меня назад, — сказал он Гиббонсу. — Пожалуй, это все, что мы можем друг другу сказать, ведь верно?

— Да, сэр.

— Сколько там? Двадцать пять метров?

— Да, сэр.

— Больше и не понадобится. Если придется привязывать второй моток, дерните два раза, и я тогда остановлюсь, а то как бы мне не утащить за собой пустой конец. Все ясно?

— Да, сэр. — Все как-то странно притихли. Ни шуточек, ни приколов.

Кортней посмотрел на зеленую поляну, испещренную золотыми солнечными пятнами, глубоко вздохнул, словно собираясь нырнуть, опустился на колени перед лазом и пополз было вперед.

— Сэр! Подождите!

Кортней замер перед черной пастью. Обернувшись, он увидел бегущего к ним невысокого плотного человека, одетого в форму рядового. Именная нашивка на груди гласила: «Бушон». Форма сидела на нем как-то странно, будто маскарадный костюм, а ткань была слишком чистой и яркой. Казалось, форму только что вынули из коробки и еще ни разу не стирали. Незнакомец держал в руках пулемет «М-60», пулеметные ленты крест-накрест пересекали грудь. И все это он нес с такой легкостью, словно пластмассовые игрушки.

— Да? В чем дело, рядовой?

— Полковник сказал, чтобы туда спустился я, сэр. У меня есть опыт.

Кортней окинул прибывшего критическим взглядом. Его плечи были чуть ли не в метр шириной. Если он начнет спускаться, то застрянет в туннеле, как пробка в бутылке. И вообще, откуда у американца опыт передвижения в этих норах? Они ведь только что обнаружены.

— Нет, рядовой… э-э… Бушон. Ценю вашу храбрость, но спуститься туда — мой долг.

— Нет, не ваш.

— Что вы сказали?

— Это не ваш долг, сэр.

— Это еще почему?

Незнакомец, не моргнув, выдержал тяжелый взгляд офицера:

— Вы слишком ценный человек, cэр, вас нельзя терять. Это приказ полковника, сэр.

Кортней задумался. Этот человек прибежал с запада, хотя командный пункт находился на востоке. А заросли не такие уж густые, чтобы делать такой крюк.

— Сержант Гиббонс, приготовьте еще одну веревку. — И обернувшись к Бушону: — Если полковник Робертс так беспокоится о моей безопасности, вы пойдете со мной, будете прикрывать меня сзади.

Бушон не выразил своего облегчения ни улыбкой, ни взглядом. Он просто кивнул:

— Есть, сэр.

Мгновение спустя Бушон освободился от пулемета и лент, получив взамен нож, фонарик и офицерский пистолет, который засунул за ремень сзади.

— Ну, пошли. — Кортней опустился на четвереньки и пополз.

Через два метра стало совсем темно. Кортней понял, что спину и плечи придется использовать как тормоза, упираясь в потолок, чтобы облегчить нагрузку на запястья и ладони. И сразу же заткнул нож и фонарь за пояс, чтобы освободить руки. «Было бы, наверное, быстрее, — подумал Кортней, — развернуться и скользить вперед ногами. Вот только кто может знать, во что я тогда упрусь».

Комочки твердой почвы, осыпаясь с потолка, падали на спину, за уши, на голову и прыгали вниз по крутому склону шахты. Эти скачущие комки послужат для тех, кто внизу, куда лучшим предупреждением, чем граната. Но тут уж ничего не поделаешь. Если не тормозить спиной о потолок, путешествие превратится в беспомощное скольжение по склону — все быстрее и быстрее, прямо в руки тех, кто ждет внизу.

Через пятьдесят «шагов» Кортней опустил голову и, глядя между ног, обратился к Бушону:

— Давай передохнем и оглядимся.

Ответом было тяжелое мычание.

Упираясь рукой в склон, Кортней вытянул правую ногу, используя ее как распорку, и прижал подошву к противоположной стене. Бушон, тяжело дыша, последовал его примеру.

— Здесь внизу воздух становится прохладнее?

— Да вроде не заметно, — сказал Бушон, понизив голос.

— Стены сухие. Не ожидал я такое увидеть столь близко от дельты, да к тому же практически под рисовым полем.

— В СВА кто-то хорошо знает гражданское строительство. Этот комплекс должен быть оснащен дренажными туннелями и вентиляционными шахтами. Не удивлюсь, если стены лаза покрыты цементом.

— Что, вручную?

— Здесь все изготовлено вручную. С тяжелым оборудованием здесь не развернешься, верно, лейтенант?

— Верно… Ну, поехали дальше.

Еще через двадцать пять «шагов» они оказались у развилки. Главный туннель, по которому они передвигались, становился горизонтальным, вниз под углом сорок пять градусов отходила боковая шахта. Они выбрали горизонтальный проход, скорее от усталости, нежели из каких-то других соображений.

Метра через три туннель закончился дверью из гладкого дерева. Доски были пригнаны так плотно, что Кортнею не удалось просунуть в щель даже кончик своего кортика.

Прижавшись к двери ухом, он прислушался.

Ничего.

— Это тупик, — тихо сказал Кортней.

— Или, — пробормотал Бушон, — кто-то сидит там, затаив дыхание, и тихонечко взводит курок, сэр.

— Правда… попробуем другой путь.

Они вернулись к боковому туннелю, осторожно сматывая путеводные «нити». Кортней посмотрел наверх, туда, откуда они спустились, ожидая увидеть в двадцати пяти метрах светлый круг входного отверстия.

Но не увидел ничего, кроме черноты.

— Что-то я не вижу света.

— Наверное, кто-то из ваших людей наклонился над лазом и пытается нас разглядеть.

— Может, ты и прав.

Кортней размял пальцы и помахал руками, готовясь к дальнейшему спуску. Интересно, устал ли Бушон? Темпа он пока не снижал. Неужели они прошли всего двадцать пять метров? А кажется, что гораздо больше.

Еще через двадцать пять метров по боковому туннелю их ждала следующая развилка: классическая буква «у», левая шахта уходила вниз под тем же углом в сорок пять градусов, правая слегка поднималась вверх.

— Одна вниз, одна вверх. Что бы ты выбрал, Бушон?

— Нижняя, скорее всего, приведет нас либо к людям, либо к подземным водам. Верхняя может вывести на поверхность. Смотря что мы здесь ищем — драку или выход из положения.

— Мы должны изучить здесь все, что можно. Я так понимаю.

— Ну изучим — и что дальше?

— Мы должны понять, что хотят те, кто вырыл этот лаз. Мы сейчас находимся, — Кортней решил в уме теорему Пифагора, — на глубине тридцати метров. И перед нами одни гладкие туннели без опор или креплений. Чтобы это все держалось, несомненно, потребовалось тщательное планирование плюс исключительное знание особенностей местной почвы. Значит, работы здесь велись очень долго.

— Да, сэр.

— Ты что, знал?

— Так ведь нетрудно догадаться, сэр.

— Хм-м. — Вычисления кое о чем напомнили Кортнею. — Гиббонс забыл посигналить, когда привязывал второй моток! Надо проверить, как они там, чтоб не теряли бдительности.

Повернувшись, Кортней сильно дернул веревку. Веревка зазмеилась вниз в каскаде мелких земляных комков.

— Гиббонс слишком ослабил ее, — решил он. — Попробуй свою.

Бушон старательно дернул. Длинная петля, скатившись вниз, свернулась у его ног.

— Что такое? — Кортней потянул еще, натяжения по-прежнему не было. Он начал выбирать веревку, та скользила все быстрее, и наконец метров через пятнадцать Кортней почувствовал, как другой конец скользнул сквозь его пальцы. Веревка была перерезана чем-то острым.

Стены туннеля словно сдвинулись.

Бушон протянул руку и нащупал в темноте конец веревки Кортнея.

— Надо выбираться отсюда, сэр, — мягко сказал он. — Немедленно.

Кортней вздохнул, положил руку ему на плечо и слегка подтолкнул.

— Ты возглавишь отступление.

Они начали карабкаться по склону. Это была нелегкая работа. Внезапно Бушон остановился. Кортней наткнулся руками на его подошвы.

— Что такое?

— Здесь развилка. Три ответвления. И все три идут наверх под одним углом.

— Наверное, мы спустились по одному из них, а других не заметили.

— Да, сэр.

— Зажги фонарик, может, разглядишь в одном из туннелей следы от американских ботинок.

Он услышал щелчок и увидел из-за массивного тела Бушона отблески света. Бушон ощупывал и даже вроде обнюхивал пол туннеля.

— Ничего не могу сказать, лейтенант. — Свет погас.

— Тебе не кажется, что мы спускались по среднему туннелю? Ведь это логично. Если бы мы шли по левому или по правому, то обязательно заметили бы расширение, где два других туннеля соединяются с нашим.

Бушон ничего не ответил.

— Ну, разве я не прав?

— Возможно, сэр. Но мне не хотелось бы ставить вашу жизнь в зависимость от таких предположений.

— Все равно надо выбирать, рядовой. Поскольку нам ничего больше не остается, пойдем по среднему.

— Как скажете, сэр.

Бушон пополз дальше. Так они продвинулись на пятнадцать-двадцать метров. Тут пол опять становился горизонтальным. Может, они достигли уровня деревянной двери — там, где боковой лаз отходил от главного туннеля? Кортней прикинул расстояние, но в темноте все это было слишком субъективно. Он постарался убедить себя, что сделал неправильный выбор, что надо просто вернуться к тройной развилке. Но, едва начав спуск, он уже знал, что ошибается.

— Послушайте, рядовой…

И тут Бушон исчез прямо перед носом Кортнея. Мгновение его ботинки и колени скребли твердую землю, и вдруг все стихло. Раздалось только изумленное мычание и следом — долгие две секунды спустя — тяжелый звук падения.

— Рядовой! Бушон!

Кортней включил фонарик и осмотрел пол перед собой. Круглое черное отверстие шло от стены до стены. Он склонился над отверстием и посветил вниз. Короткая вертикальная шахта расширялась. Далеко внизу, там, где луч становился совсем рассеянным, виднелись зеленые армейские ботинки. Кортней повел луч вдоль неестественно изогнутой ноги и разглядел неподвижное туловище.

— Бушон!

— Здесь, лейтенант. Не кричите. Я нахожусь в каком-то помещении, подо мной что-то вроде стола или платформы.

— Встать можешь?

— Только не на эту ногу.

— У меня есть веревка. Я брошу ее тебе, только мне не за что ее привязать. Там нет ничего такого, что можно было бы перебросить через дырку? Ножка стула? Какая-нибудь доска? Ну что-нибудь?

Луч фонарика Бушона начал шарить вокруг. Глядя в шахту, Кортней видел только короткий отрезок луча. То, что он освещал, оставалось скрытым.

— Ничего, сэр.

— Если ты откатишься в сторону, я спрыгну и помогу тебе.

— Будет гораздо полезнее, сэр, если вы вернетесь к развилке, попробуете один из оставшихся туннелей и выберетесь на поверхность.

— Ерунда, не могу же я тебя бросить.

— Так ведь выбора нет, лейтенант. Даже если вы найдете доску, перебросите ее через отверстие и спуститесь, чтобы обвязать меня веревкой, вам все равно не удастся вытянуть меня наверх. Нет места для подъема и маневра.

— Я спущусь к тебе, и мы вместе найдем выход.

— Здесь можно плутать месяцами, сэр.

— Это все домыслы.

— Ничего себе домыслы!

— Отползи в сторону. Я прыгаю.

Прежде чем рядовой успел возразить, Кортней спустил ноги в отверстие и спрыгнул.

Кортней слышал, как Бушон со стоном откатился в сторону. Стол, или что там было, затрещал от удара армейских подошв.

— Проклятие!

Кортней посветил фонариком. Бледно-зеленые стены, все в каких-то складках, словно обтянутые тканью. На стенах блестящие точки, возможно, кнопки. И повсюду движение, шевеление, словно плавники каких-то бледных рыб. Руки. Руки, сжимающие приклады ружей и рукоятки ножей. И блеск. Блеск множества глаз, устремленных на двух американцев.

Бушон со стоном поднялся, опираясь на здоровую ногу, чтобы прикрыть лейтенанта со спины. Кортней бросил взгляд через плечо. Он стоял в борцовской позе, раздвинув руки, одну ногу согнув в колене, другую отставив в сторону. Свой кортик Бушон, очевидно, потерял при падении, но сейчас в руке у него был смертоносный стилет с узким треугольным лезвием. Он держал стилет рукояткой вниз, острие лезвия было вздернуто в поисках жертвы.

Кортней сжал в левой руке кортик, а правой потянулся за пистолетом.

— На этот раз не удалось уберечь меня от драки, а, рядовой?

— Видит Бог, сэр, я сделал все, что мог.

Выстрел Кортнея оглушительно прозвучал в замкнутом пространстве.

Но ответный залп был еще громче.

* * *

Незадолго до второго антракта, около двух часов ночи, у Гардена за спиной начал околачиваться какой-то человек, барахтаясь в воде и разглядывая его руки на клавиатуре. Страсти в бассейне уже поостыли, и спиртное расходилось вяло.

Человек, кажется, вообще не пил.

— Это трудно? — поинтересовался он, понаблюдав за игрой Тома несколько минут.

— Что? — переспросил Гарден, не прерывая игры.

— Ну вот так играть с привязанными пальцами.

— Привязывать необходимо. Иначе рука будет всплывать на поверхность. Приходится преодолевать сопротивление воды. А это сводит на нет всю тренировку пальцев.

— А как вы извлекаете высокие и низкие ноты?

— Ремешки скользят под клавиатурой вперед и назад. Видите?

— Да. Но вы же не можете никуда отойти или, скажем, задницу почесать, верно?

Гарден засмеялся:

— Да, это нелегко.

— Хорошо.

И тут Том почувствовал прямо над правой почкой острие ножа. Оно вдавилось довольно глубоко, может, даже проткнуло кожу до крови.

— Как вам удалось пронести сюда оружие?

— А кто вам сказал, что у меня оружие?

— Тогда что это?

— Осколок стекла. Каждую ночь здесь разбивается множество стаканов, и осколки скапливаются в глубоком конце бассейна. Вы должны быть осторожны. Ведь посетители могут порезаться.

— Или пианист.

— Хорошая мысль.

— Так чего вы хотите? Убить меня здесь? Или в другом месте?

— Я хочу, чтобы ты пошел со мной. И тихо. Как будто мы старые приятели. И помни, что я могу изуродовать тебя этим осколком стекла, а если придется — и голыми руками.

— Охотно верю.

— А теперь закругляйся.

Гарден глотнул содовой и поспешно проиграл финальные аккорды. Никто в бассейне не заметил, что он скомкал мелодию. Когда он выключал клавонику, Тиффани, стоя у бара, взглянула на него.

Том улыбнулся ей и деликатно зевнул.

Она оглянулась и понимающе кивнула.

Он высвободил руки из ремешков.

«Нож» углубился еще на полсантиметра, возможно, нащупывая промежуток между ребрами.

Гарден отбросил мысль о физическом сопротивлении.

— Придется зайти в номер за моей одеждой.

— Тут в раздевалке есть кое-что подходящее для тебя.

— Какая предусмотрительность!

В карманах одежды, приготовленной похитителем, разумеется, не было тех вещичек, которые Том Гарден стал носить с собой последние две недели: два ярда тонкой проволоки, игла для сшивания парусов и обломок бритвенного лезвия. Металлодетектор в аэропорту не среагирует на такой хлам, да и наличие его в карманах у мужчины теоретически объяснимо. Как ни бесполезны были эти предметы, они придавали Тому уверенности.

Гарден вылез из бассейна первым. Он наскоро прокрутил в уме возможность удара ногой в пах конвоиру. Интересно, готов ли противник к подобным движениям? В воображении Тома внезапно возникло видение острого осколка, разрезающего его икру от лодыжки до колена. На поврежденной ноге далеко не убежишь.

Помогут ли ему Тиффани или Белинда? Измученные после ночной работы? Отделенные пятью метрами вязкой воды?

Похититель мог вытащить Тома из бассейна под мышкой, а никто и бровью бы не повел. Том и сам каждую ночь видел подобные сцены и никогда не вмешивался.

Он шел тихо.

В раздевалке незнакомец, не выпуская из рук импровизированного ножа, указал на шкафчик с торчащим ключом.

Там Гарден нашел все вплоть до нижнего белья. Вещи были простые, но добротные: брюки и носки из хорошей шерсти, льняная рубашка, галстук чуть ли не из натурального шелка, кожаные ботинки — анахронизм, который даже итальянцы не практиковали уже лет сорок. Даже в застежках не было синтетики.

Нашел он и толстое махровое полотенце — чистый хлопок, — чтобы стереть силиконовую мазь. Похититель предусмотрел все.

Нет, не похититель… Похитители, поправил себя Том, когда еще двое, войдя в раздевалку, стали невозмутимо ждать.

Гарден вытерся как можно чище и оделся. Все, даже ботинки, пришлось ему впору.

— Куда мы идем?

— Вниз, на причал. Нас ждет лодка.

— Вы не собираетесь завязать мне глаза?

— В этом нет нужды.

Скверно. Человеку завязывают глаза, если намереваются его отпустить, чтобы он впоследствии не узнал похитителей. Если же глаза не завязывают, значит, не рассчитывают больше иметь с ним дела.

У причала покачивался турбинный катер, наподобие тех, какие до сих пор используют контрабандисты. Корпус его был метров пятнадцати в длину и пяти в ширину, но над водой поднимался всего на полметра. Только в центральной части палубы алюминиевая обшивка возвышалась как туннель над водосбросной трубой реактивного двигателя. По обе стороны этого туннеля были два длинных кокпита — почти таких же узких, как в реактивном истребителе. Справа находился пульт управления.

Два незнакомца перелезли через двигатель на правую сторону; Том и его похититель спустились на левый кокпит. Это была разумная предосторожность: даже если бы он одолел парня с «ножом», ему пришлось бы перелезать через туннель, чтобы добраться до управления катером. При скорости 100 километров в час едва ли можно удержаться на гладкой обшивке. Гардена попросту смело бы назад, изрезало острым краем руля, отбросило реактивной струей и разбило о поверхность воды, которая при такой скорости приобретает плотность цемента.

Почему он не бросился за борт, пока судно двигалось достаточно медленно? Да потому что похититель швырнул его на переднее сиденье и пристегнул ремнем безопасности. Легко отстегивающаяся пряжка была заменена висячим замком.

Гарден слегка поостыл и приготовился к захватывающей поездке.

— Том?

Внутренние часы, отрегулированные годами кочевой жизни, сказали ей, что Том Гарден должен уже закончить выступление и в данный момент, наверное, укладывается в постель. На самом деле — она сверилась с часами на ночном столике — Том опаздывал на двенадцать минут.

Неужели болтает в баре с какой-нибудь посетительницей или с одной из этих симпатичных официанток? После ночи в бассейне — едва ли.

Может, где-нибудь на берегу ведет сентиментальные беседы с луной? С голой задницей, прикрывшись от ветра только слоем мази? Если бы он пришел в номер за одеждой, она бы услышала.

Александра мгновенно стряхнула остатки сна.

Можно было обыскать корабль — плавучий отель. Хасан обеспечит силовую поддержку. Но это потребует времени. Сначала нужно самой сделать все, что возможно.

Открыв шкаф, она вытащила чемодан и перерыла белье. Поисковое устройство представляло собой чистую квадратную стеклянную пластинку со стороной в пятнадцать сантиметров. Электроника, антенна и источник питания были вделаны в изящную рамку, обрамлявшую стекло.

Сюда, в номер, со всех шести сторон окруженный стальной арматурой, никакой сигнал не пройдет. Александра Вель натянула платье, скользнула в шлепанцы и выбежала в коридор. Она повернула направо к лестнице на прогулочную палубу. Оттуда поднялась на мостик. Поскольку «Холидей-холл» был дрейфующим судном, погружающимся при отливах в ил, вахты здесь не выставляли, и ей не пришлось объясняться с офицерами.

На мостике, стоя перед сломанным нактоузом[1] и безжизненным телеграфным аппаратом, она задумалась.

Устройство можно было включить только один раз. И тогда оно пошлет электромагнитный сигнал, тот достигнет крошечной радиокапсулы, которую Сэнди давным-давно вживила Гардену под кожу во время жестокой любовной игры. После активизации капсула начнет излучать сигнал частотой в 10,22 мегагерц в радиусе около шестидесяти километров. Капсула проработает девять часов; после этого Гарден будет потерян.

Александра медленно выдохнула и нажала кнопку.

На пластинке высветилась люминесцентная сетка в масштабе десять метров.

На самом краю сетки замигала крошечная оранжевая бусинка.

Александра быстро перевела масштаб пеленгатора на сто метров. Бусинка стала ярче. Она двигалась на северо-восток с большой скоростью.

Александра подняла взгляд от прибора и определила направление.

Ничего… Ничего… Наконец она разглядела вдалеке прогулочный катер, оставлявший за собой узкую белую полосу, словно процарапанную булавкой на антрацитово-черной поверхности моря. Судно неслось в том же направлении, что и ее люминесцентная точка.

Осторожно зафиксировав пеленгатор так, чтобы он не терял сигнала, Александра пошла вниз — одеться и позвонить Хасану.

Катер оказался устойчивее, чем предполагал Гарден.

Набрав скорость, он приподнялся над водой. Судно не резало волны, как гидроплан, но держалось на добрый метр выше поверхности. На воздушную подушку не похоже, скорее подводные крылья: тяга обеспечивалась за счет плоскости, находящейся глубоко под корпусом судна.

Том прикинул, что скорость составляет самое большее 200 километров в час.

Темная громада «Холидей-холла» осталась далеко позади, огни небоскребов Атлантик-Сити покачивались за левым плечом. Катер направлялся прямо в океан, прибрежная рябь сменялась волнением открытого моря.

— Куда мы плывем? — спросил Том, пытаясь перекричать невозможный визг турбины. — На Бермуды?

— Поближе.

Это все, что он услышал в ответ.

Преодолев некий невидимый рубеж, катер начал сворачивать влево. Теперь он снова несся вдоль побережья; в великой тьме волн и песка, словно крошечные островки галактик, мелькали гроздья огней маленьких курортных городков: Бригантина, Литтл-Эгг, Бич-Хэвен, Бич-Хэвен-Террас, Бич-Хэвен-Крест, Брант-Бич, Шип-Боттом, Сёрф-Сити.

Выбрав место между этими галактиками, словно по зову невидимого маяка, катер еще круче заложил влево и направился прямо к берегу.

В лунном свете Том различил белую линию прибоя, серую полоску пляжа и дюны.

Волны под катером стали короче, постукивая барашками о днище.

— Вы потеряете всю подводную механику, если не снизите скорость, — прокричал Гарден.

В ответ визг двигателя усилился. Снизу донеслось дребезжание, будто захлопывались металлические ворота. Двигатель заглох, словно поперхнулся, катер лег брюхом на широкий бурун, высоко вздернув нос. Судно ловко заскользило к берегу и, когда волна разбилась, с легким металлическим скрежетом мягко плюхнулось на песок. Двигатель, слегка покашливая, отплевывал воду, заливавшуюся в выпускную трубу.

— Давай вылезай. — Похититель снял замок с ремня безопасности. И прибавил: — Пожалуйста.

Гарден перелез через борт. Ноги оказались по щиколотку в морской воде. Том стоял на твердом песке, готовый бежать. Однако он медлил.

— А вы со мной не идете?

— Этого не требуется.

— Что вы от меня хотите?

— Иди на свет. — Человек указал на мерцающий огонек, полускрытый дюнами.

— А если я побегу? Вы будете стрелять?

— Ты видел у нас оружие?

— Да вроде нет.

— Иди на свет. Это для тебя сейчас единственный разумный путь.

Том отошел от полосы прибоя, наклонился, чтобы отряхнуть брюки и вылить воду из ботинок.

Катер, как плавучее бревно, поднялся на седьмой, самой высокой, волне и заскользил назад в море. Когда он удалился от берега, с нарастающим визгом заработал двигатель. Из трубы вырвался оранжевый выхлоп, катер развернулся и исчез в темноте.

— Иди на свет, — повторил Гарден и зашагал по чистому, белому, шуршащему песку.

Александра откинулась назад, провалившись в мягкое сиденье «Порше». Спиной почувствовав ускорение, она уперлась ногами в дверь и центральную стойку, чтобы смягчить боковые толчки. На коленях мирно поблескивал пеленгатор. Теперь, когда они выехали на шоссе, оранжевый огонек уже не опережал их.

Она взглянула на спидометр: 195 километров в час. Возможно, она видела вовсе не катер, а скоростной водный планер. Это затруднит дело.

— Все, что мы можем сделать, — это ехать по прибрежному шоссе и не терять сигнал его передатчика, — мягко сказал Хасан, словно читая ее мысли.

— А если мы его потеряем?

— Тогда дело всей жизни, как говорят американцы, «вылетит в трубу». Мне еще предстоит решить, как в этом случае поступить с тобой.

— Можно подождать следующей инкарнации.

— Ты, наверное, можешь подождать, я — нет.

— Мы можем найти другой «субъект». Наверняка где-то в мире есть еще сенситивы.

— Наш сенситив здесь, — протянув руку, Хасан дотронулся до стеклянной пластинки. — Единственный и неповторимый.

— Ну, это еще не доказано. — Ей самой был неприятен собственный голос, вялый и раздраженный.

— И так все ясно. Французы подтвердили это своими действиями.

Хасан взял телефон и набрал номер. Дождавшись ответа, он заговорил по-арабски. В голосе послышались командирские нотки: он указывал направление, назначал места сбора, давал распоряжения относительно оснащения, персонала, деталей операции. Потом он молча слушал: очевидно, приказания повторялись для ясности. «Туфадхдхал», — сказал он в заключение и повесил трубку.

— Если ты сумеешь вернуть Гардена… — сказал Хасан Александре.

— Если мы сумеем вернуть его, — поправила она.

— Если… Можешь тогда сама попробовать с ним поработать. Подведи его к последней черте, пока не увидишь смерть в его глазах. А потом сконцентрируй внимание и верни его на путь познания.

— Не знаю, хорошо ли это будет, Хасан. — Александра замялась. Никогда прежде она не оспаривала его приказаний, даже тех, что подавались в форме предположения.

— А почему нет? — В голосе зазвенела тонкая, но несокрушимая дамасская сталь.

— Это удачный экземпляр. С тех пор как я приблизила его к Камню, он стал тоньше, острее. Это уже не примитивное животное с простейшими реакциями. Он размышляет. Он научился видеть. Он опасен.

— И что из этого?

— Он может убить меня, Хасан!

— Ну и что? Ты старше и хитрее его. Ты что-нибудь придумаешь для собственной защиты.

— Да, я буду для него недостижима и непостижима там, где мне уже не потребуется ничья помощь.

Несколько минут они ехали молча. Мерцающий огонек на пеленгаторе освещал ее подбородок.

— Тебе хотя бы будет жаль, если он убьет меня? — спросила наконец Александра.

— Да, пожалуй. Но остановит ли это меня? Нет.

— А если это поможет тебе продвинуться в разработке «субъекта»?

— Тогда мне и жаль тебя не будет.

— Ясно.

Тьма в машине окутала ее.