Дом среди дюн казался совсем древним, фундамент из цементных блоков поддерживал деревянный каркас. Обшивка тоже была деревянная: длинные доски, находившие одна на другую, как у каравелл времен Крестовых походов. Когда-то эти доски были покрашены, но сейчас, как заметил Гарден, подойдя поближе, они были однотонно серыми и даже как бы серебрились под луной. Такая поверхность бывает у старого дерева, когда внутреннее гниение вот-вот превратит его в прах.

Большие окна выходили на океан. Рамы покосились, последние стекла мальчишки давным-давно выбили камнями. Сквозь пустые оконные проемы виднелся тусклый, мерцающий свет.

Подойдя еще ближе, Гарден наткнулся на остатки костра. Обгорелые поленья, клочки обертки, жестянки из-под пива. Огонь закоптил серые блоки и добрался до дерева, которое начало было тлеть. Давным-давно.

На песке валялись в беспорядке куски красных картонных трубок в мизинец толщиной. Их обломанные концы были размочалены. Гарден поднял одну и разглядел. Картон не выцвел на солнце, он был кроваво-красным, словно новенький. Скорее, не картон, а синтетическая пленка. Уж не миниатюрная ли граната? Или сигнальная ракета? Тут он вспомнил Четвертое июля: фейерверк на берегу — проделки мальчишек.

Том обогнул фасад дома с открытой верандой и льющимся из пустых провалов окон мягким светом. Лучше обойти кругом и войти туда со стороны дороги. Так безопаснее.

Дверь Том нашел быстро, она хоть и криво, но все еще висела на петлях.

Войдя, Гарден помедлил, хотя и знал, что его силуэт на фоне освещенных луной дюн представляет собой отличную мишень.

Пол второго этажа провалился, и балки, проломившиеся в полуметре от стены, упали на пол. Главный крестовый брус провис посередине, упавшие доски, зацепившись за него с одной стороны, образовывали нечто вроде амфитеатра; стена, от которой они отвалились, служила как бы задником сцены.

Свет исходил от свечей, расставленных вдоль этого амфитеатра. Свечи были толстые, вроде церковных, снизу оплывшие от нагара. Доски отбрасывали на «сцену» мерцающий свет.

Гарден стоял в дверном проеме, словно балансируя на границе света и тьмы.

— Томас из Амнета!

Голос, старческий, но сильный, отдавал металлом. Голос исходил от теней в другом конце «сцены» — вернее, Гарден думал, что это тени, пока, вглядевшись, не различил закутанные в темное фигуры с надвинутыми капюшонами.

— Томас — да, — откликнулся он, — Хаммет — никогда о таком не слышал. Меня зовут Гарден.

— Разумеется. Томас Гарден — имя, под которым ты рожден. Но другое имя ничего не говорит тебе?

— Хаммет? Нет, а что, должно говорить?

— Амнет!

— И это ничего не говорит. Откуда оно — что-то арабское?

— Греческое. Корень означает «забывать».

Гарден медленно прошел вперед, к свету. Фигуры в капюшонах — их было пятеро — веером окружили его. Они стояли спиной к свету, пряча лица в глубокой тени. Теперь, вблизи, стало видно, что это невысокие, даже миниатюрные люди.

— Амнезия, — произнес Гарден, — и амнистия… Томас Забытый. Или Томас Прощенный, если нравится. Это загадка? Если так, то очень неглупая.

— Ну, теперь понял?

— Нет, не понял. Я не сделал ничего такого, за что меня следовало бы забыть — или простить. Так за что вы, ребята, хотите убить меня?

— Ты узнал нас? Это добрый знак.

— Вовсе нет. Только не для меня. Человек с ножом в моей квартире был одним из вас. Ну почему вы пытаетесь убить меня?

Главный, стоявший в центре полукруга, откинул капюшон. Лицо его было обветрено и испещрено морщинами, но это было интеллигентное лицо, лицо ученого или богослова. Волосы, седые и густые, были перехвачены у шеи кожаным ремешком. Из-под густых бровей блестели, словно черное стекло, глаза.

— Мы давно ждем тебя, Томас Гарден. Мы, смертные, искали бессмертного. Мы — те, кто видит мир меняющийся, — искали то, что остается неизменным.

Наше оружие, наши традиции, наши средства — все это старше, чем может вообразить твое молодое воплощение. Но есть частица тебя, столь же древняя, на восемь столетий старше всех нас. Эту частицу запустили странствовать в мире, среди его изменчивых путей, возрождаясь вновь и вновь.

Ты, как чистый медный ковш из глубины колодца, каждый раз зачерпываешь глоток свежей воды. Мы же, подобно лягушкам, сидим вокруг на камнях и вглядываемся в мрачные глубины в ожидании блеска твоего металла. Мы ждали долго.

Гарден потряс головой:

— Вы говорите загадками, старики.

— Хочешь поговорить, как ты выражаешься, «начистоту»?

— Для разнообразия было бы неплохо.

— Ты — надежда нашего ордена, Томас Гарден, и наше разочарование. С твоей помощью мы смогли бы залечить раны, нанесенные временем, и исправить совершенные ошибки, ошибки в нас самих, быть может.

Однако каждый раз, как ты возрождаешься на Земле, ты приходишь в новом обличье и в смертной сущности. Каждый раз мы заново должны испытывать тебя. Порой ты бываешь безволен и опутан плотскими привязанностями. Тогда мы можем только следить сухими глазами, как ты движешься к смерти.

Порой ты бываешь могучим и проворным, с острым, проницательным умом. Тогда мы нетерпеливо устремляемся к тебе. Но в прошлом ты каждый раз ускользал из наших рук.

И вот ныне настал момент, когда ты стоишь на острой грани. В тебе есть сила, но нет знания — или, быть может, ты не хочешь принять его. Ты недостаточно слаб, чтобы умереть. И недостаточно силен, чтобы жить. А вокруг всегда есть те, кто может использовать тебя нам во зло.

Мы спорили о тебе месяцами, Томас Гарден. Некоторые хотели изъять тебя из этого мира. Они предлагали похитить тебя и укрыть в тайном месте, чтобы посмотреть, можно ли разбудить тебя. Другие тоже предлагали изъять тебя — но более радикально.

Гарден слушал все это, нахмурившись. У него почти не оставалось сомнений, что эти старики сбежали из Центра принудительного отдыха. Такая версия хорошо объясняла тот факт, что пятеро мужчин, собравшись в одном месте, предаются каким-то бредовым занятиям. Но она не объясняла поведение того убийцы в квартире. Не объясняла она и совпадений, о которых он рассказывал Элизе: чудесные спасения и недвусмысленные покушения на убийство. И вообще, у безумцев не может быть столь четкой организации и настойчивости в осуществлении заговора.

Что ж, надо принять вещи такими, какие они есть. Эти люди по каким-то причинам верят, что он является объектом их желаний и страхов. И они приняли относительно него некое решение.

— Вы упомянули «Орден», — рискнул спросить он. — Что это такое?

— Мы — Рыцари Храма. Давным-давно наши братья дали обет освободить Святую землю. Мы должны были вырвать из-под власти неверных Храм Соломона и восстановить его, камень за камнем.

— Но рыцарей больше нет, — сказал Гарден.

— Ты прав. Их больше нет.

— Тогда как же вы… распространяете свое влияние?

— Через светские ложи, конгрегации, братства — франкмасонов, Древнескандинавское братство, Союз Гробницы. Туда приходят новообращенные. Мы ожидаем уверовавших, романтиков, тех, кто хочет, чтобы исполнилось сказанное в пророчествах. Мы отделяем их от лавочников и страховых агентов. Мы вербуем и обучаем их. Мы испытываем их и выпалываем сорняки. Мы наблюдаем. И ждем.

Ага! Теперь Гарден понял: организованные безумцы.

— Ждете меня? — спросил он.

— Ждем искры Томаса Амнета, которая может жить в тебе… А ты все еще утверждаешь, что ничего не помнишь?

— Не был ли я другом Робеспьера во времена Французской революции?

Старик обернулся к своим спутникам. Те кивнули ему.

— У Робеспьера не было друзей, только временные последователи, — сказал он. — Амнет был среди них.

— А не был ли я сельским джентльменом из Луизианы? Распутником, игроком и пьяницей, нашедшим спасение в религии?

— Это было не спасение, а акт искупления.

— Может, Амнет был туннельной крысой во Вьетнаме? Не погиб ли он там, пытаясь спасти одного из ваших тамплиеров, который полез в нору вместе с ним?

— В большинстве инкарнаций Амнет был доблестным мужем. С ним был Великий Дар.

— Тот человек в туннеле пытался спасти меня? Или ускорить мою гибель?

— Ты знаешь об этом лучше, чем…

Старик запнулся, щелкнул языком, словно пробуя воздух на вкус. Потом зашатался, плащ обвился вокруг его колен. Когда он падал, свеча осветила его лицо, и Гарден увидел, что челюсть старика и часть горла вырваны.

И только тогда прилетел звук выстрела.

— Гашишиины! — закричал кто-то из тамплиеров. Он схватился за пояс и, как показалось Гардену, готов был выхватить меч или кинжал. Но извлек неуклюжее старинное полуавтоматическое ружье, из которого сантиметров на двадцать свисала лента с патронами. Человек обернулся к оконным проемам, обращенным к морю, и выпустил трескучую очередь, сопровождаемую желтыми вспышками.

Остальные тамплиеры, укрывшись кто где, доставали разнокалиберное оружие: дробовик, короткий гранатомет, арбалет с утолщенными (разрывными?) стрелами, лазерное ружье с аккумулятором и оптическим прицелом. Вся эта техника тарахтела, бухала, свистела и дребезжала, стреляя по серым теням, скользившим среди дюн в свете зарождавшегося утра.

Гарден не испытывал ни малейшего желания оставаться тут, чтобы погибнуть вместе с тамплиерами. Он не знал, кто такие «гашишиины», но, даже будь у него оружие, убивать ему никого не хотелось.

Пламя свечей дрожало и колебалось от пчелиного жужжания пуль. Сухое дерево почти не оказывало сопротивления и не укрывало от выстрелов, разве только мешало целиться снайперам, засевшим в дюнах.

Гарден не стоял столбом возле двери. Как только старик затих, Том одним махом перескочил через него и проворно вскарабкался по обвалившимся доскам. Доски были все в щелях и трещинах, так что это не представляло особого труда. Добравшись до уровня второго этажа, Гарден подпрыгнул и ухватился за балку — потолок под чердаком обвалился (а может, его никогда и не было в этом летнем доме). Подтянувшись, он залез на балку и побежал, балансируя, метрах в шести над пулями. Наконец он укрылся за кирпичной кладкой дымохода со стороны, выходящей на море.

Съежившись в тени, Гарден имел шанс остаться незамеченным. Темные брюки и ботинки его не выдадут, но белую полотняную рубашку заметит каждый, кто посмотрит вверх. Он ухитрился скорчиться так, что только бедра и голени оставались на свету.

Здесь, под самой крышей, воздух был каким-то безжизненным, пахло сухим мышиным пометом и птичьими гнездами. Гарден не решался поднять голову, чтобы вдохнуть свежий воздух и посмотреть, что же происходит внизу на поле битвы.

Выстрелы тамплиеров звучали все реже и реже. Последним раздался выстрел дробовика. Гарден подождал, не щелкнет ли боек еще раз, но все стихло. Видимо, рыцарь получил свои девять граммов.

Тишина. Ни голосов, ни криков снаружи.

Гарден поборол искушение взглянуть вниз.

И тут заскрипели половицы. Раздался треск — кто-то опрокинул наспех сложенную тамплиерами баррикаду. Снова шаги. Словно топот целого взвода в кованых сапогах.

— Здесь его нет, моя госпожа.

— Осмотрите каждого.

— Мы осмотрели. Все незнакомые.

— Значит, он выскользнул отсюда. Обыщите окрестности.

— Он мог сбежать.

— А я говорю, это невозможно. Ступайте.

Женский голос принадлежал Сэнди.

Другой — мужчина — говорил по-английски правильно, но с легким акцентом. Гардену понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять, кому принадлежит этот голос: палестинский боевик, Итнайн, тот, что появился тогда в его квартире.

Сапоги затопали прочь из дома.

Гарден вновь подавил желание посмотреть вниз.

После того как он отсчитал десять вздохов, раздались легкие шаги. Куда они двигались: к выходу или вдоль амфитеатра? Конек крыши искажал звуки, и трудно было определить, что происходит внизу.

Еще через десять вздохов Гарден решил рискнуть. Не поднимая головы, он слегка разогнул одну ногу, чтобы посмотреть из-под колена, не подставляя лицо свету.

Там, внизу, Сэнди опустилась на колени перед стариком, осматривая его рану. На ней была белая шелковая блузка, черные брюки для верховой езды и сапоги на шпильках. Волосы растрепались. В рассветных лучах они отсвечивали червонным золотом.

Гарден хотел было окликнуть ее, но что-то помешало ему это сделать. Как? Почему он не хочет быть обнаружен любимой женщиной? Потому что при ней взвод вооруженных людей, гашишиинов, покорных любому ее слову? Потому что она всегда была чужда ему и только сейчас он понял это?

Сэнди вытащила из-за пояса старика какой-то продолговатый предмет — оружие или, может, магазин с патронами — и сунула его себе за пояс. Затем поднялась и повернулась на каблуках, ощупывая комнату глазами. Исследовав первый этаж, она подняла голову и произвела столь же тщательный осмотр полуразрушенного второго. Медленно, сантиметр за сантиметром… Гарден опять согнул колено и замер, затаив дыхание.

Заметит ли она следы, оставленные в трухлявой древесине его ботинками? Увидит ли стертую пыль на балке? У нее хватило бы проницательности определить даже траекторию его полета, если б он мог летать.

Десять… двадцать вздохов.

— Моя госпожа! Снаружи! — Громкий стук пары сапог по деревянному полу.

— Что такое?

— Следы на песке, слабые, но все-таки различить можно. Здесь была большая лодка. Он мог ускользнуть на ней.

— Нет! Он на ней прибыл. Если бы он уплыл, ему пришлось бы пробиваться сквозь вас.

— Но…

— Закругляйтесь, парни. Мы его проворонили.

— Да, моя госпожа.

Две пары сапог, одни тяжело грохоча, другие звеня острыми каблучками, протопали к выходу.

Гарден с трудом разогнул ноги и помассировал копчик, стараясь вернуть чувствительность пояснице. Затем выглянул сквозь чердачные стропила.

На востоке алело солнце, его лучи золотом расцветили центральную балку. В кровле зияли большие дыры. Если бы он подобрался к ним, перескакивая с перекладины на перекладину, можно было бы выбраться на крышу. Там он прополз бы по дранке к ближайшей пристройке и спрыгнул на траву.

Том прижался к дымоходу, анализируя свой план. Собственно, выбор невелик: либо ждать, пока вернется Сэнди со своими головорезами, либо попробовать бежать.

Плавно, с гибкостью знатока айкидо, он поднялся, скользя вдоль кирпичной кладки. Ухватился обеими руками за стропила над головой, больше балансируя, чем держась, и начал передвигаться над пустотой мертвого дома. Он ставил ногу очень осторожно, прямо и твердо на ближайшую перекладину, хотя расстояние между ними не превышало семидесяти сантиметров: не такой уж широкий шаг. Он опасался стереть пыль или повредить трухлявое дерево. Если кто-то вдруг вернется, его, конечно, немедленно засекут.

Наконец Том добрался до первой дыры в крыше. В ширину она была не больше сорока сантиметров — плечи не пролезут, к тому же отверстие перекрывали планки, на которых лежала дранка.

Следующая дыра, в трех метрах от первой, оказалась более подходящей. Планки были сломаны, и отверстие пошире — сантиметров сто двадцать пять. С большими предосторожностями он высунул голову. Крыша круто уходила вниз, краем почти касаясь песчаной дюны. С этой стороны дома никого не было видно.

Но как отсюда выбраться? Дранка еле держится. Если опереться на нее всем телом, она с грохотом осыплется вниз. Если же подпрыгнуть и перебросить себя через дыру — даже предположив, что узкая перекладина обеспечит достаточный толчок, — то, плюхнувшись на крышу, чего доброго, рухнешь вниз. После падения с шестиметровой высоты едва ли удастся быстро прийти в себя и скрыться, пока Сэнди со своими людьми не вернется за ним.

Требовалось придумать что-то менее радикальное. И как можно быстрее.

Том ощупал дранку у нижнего края дыры. Те щепки, что держались слабо, он выдергивал и складывал ниже по склону крыши. Те, что покрепче, заталкивал глубже в переплетение дранки и планок. Его пальцы танцевали, дергая, ощупывая. Ладони равномерно поднимались и опускались, словно молоточки. Глаза и руки действовали синхронно, как у запрограммированной машины: оценивали состояние каждой щепки, закрепляли ее или откладывали в сторону. Работа шла все быстрее и быстрее, слишком быстро, чтобы вовремя заметить ржавый гвоздь, зацепившийся шляпкой за самый край дранки — заметить прежде, чем тот упал.

Если бы Гарден наклонился, чтобы поймать гвоздь, он непременно рухнул бы следом, потеряв равновесие на узкой перекладине. Том замер, отсчитывая секунды.

Две.

Три.

Четыре.

Дзинь! Гвоздь ударился о деревянный пол и откатился в сторону.

Сейчас все они вернутся в дом, посмотрят наверх, увидят его среди стропил и примутся палить.

Еще две секунды, и они будут здесь. И тогда через три секунды горячие пули вопьются ему в ноги и в спину.

Еще секунда.

Ничего.

Том Гарден наконец вздохнул. Он окончил работу: теперь ни одна щепка не отвалится и не упадет, пока он будет выбираться наружу (если только вся крыша не проломится под ним).

Проблема заключалась в том, как перекинуть ногу через край дыры, балансируя на двухсантиметровой перекладине. Стоя лицом к скату, это невозможно.

Гарден повернулся к центральной балке и уперся в нее руками. Твердо стоя одной ногой на перекладине, он начал отводить другую назад, согнув колено так, чтобы не задеть нижний край дыры. Когда носок ботинка нащупал поверхность крыши, Том стал вытягивать ногу, пока она не прижалась — носком, коленом, бедром — к скату. Только тогда он перенес тяжесть тела на ладони, упирающиеся в балку, и на вытянутую ногу.

Медленно выдохнув, Гарден оторвал ногу от перекладины и, согнув, завел ее назад, на твердую поверхность крыши. Теперь он лежал поперек дыры, опираясь ногами о скат, а руками о балку. Напряжение разрывало мышцы плеч и живота, в поясницу будто впились раскаленные ножи.

Он начал отталкиваться руками от балки, одновременно сползая на бедрах по крыше и тормозя носками. Когда руки уже едва касались балки, Том осторожно отвел их и уперся в крышу по обеим сторонам дыры, нащупав крепкие щепы и перенеся всю тяжесть на них. Сантиметр за сантиметром он передвигал ноги вниз и руки назад, пока над дырой не остались лишь грудь, шея и голова. Тогда он повернулся на бок, отодвинулся от дыры и пополз на четвереньках к краю крыши.

Вокруг никого.

Ни с той, ни с другой стороны.

Гарден перелез через край и, пружинисто оттолкнувшись, спрыгнул вниз.

Как только носки и ладони коснулись мягкого песка, он дважды перекувырнулся в броске айкидо, чтобы ослабить удар.

Куда идти: к фасаду дома или назад?

Фасад выходил на океан, но что проку в океане, когда нет лодки. Кроме того, не исключено, что Сэнди со своими людьми все еще бродит там, изучая следы турбинного катера. Их собственные автомобили должны бы стоять со стороны дороги.

Тихонько подкравшись, Гарден выглянул за угол. Стена дома, дорожка, пристройки и дюны, закрывавшие дом от дороги, — все пряталось в длинной тени.

Передвигаясь медленно и осторожно, Том дошел до края тени и скользнул в ложбину между двумя дюнами. Он держался тенистого склона, поминутно оглядываясь в надежде первым заметить приближающегося противника.

Но никого не было.

Одолев метров сто между дюнами, Гарден свалился в узкой полоске тени среди зарослей камыша и заснул.

* * *

Прислонившись к крылу своего «Порше» и наслаждаясь резким ароматом латакийской сигары (подарок из Турции), Хасан разглядывал отряд ассасинов, который возглавляла Александра. Двоих не хватало.

— Где он?

— Он… ускользнул.

— Дом был окружен?

— Да, все время перестрелки.

— И внутри его не обнаружили?

— Дом — как раковина, абсолютно пустой. Я осмотрела все. Его не было.

— Может, он чародей?

— Я говорила тебе, он становится хитрее.

— Хитрее тебя?

Александра скривилась:

— У него не так много вариантов, и он вполне предсказуем. Он обнаружит себя. Подождем немного.

— Что с пеленгатором?

Она молча показала стеклянную пластинку: солнце играло на звездчатой трещине. Прочное, закаленное стекло отразило пулю, которая предназначалась женщине, но дисплей погас.

— Так как же ты его обнаружишь? — спросил Хасан.

— Гарден заперт на узкой полоске песка, шириной километр и длиной километров тридцать, посреди Атлантического побережья.

— Да, конечно. Но стоит ему добраться до дороги, и ты едва ли угадаешь, куда он повернет: направо или налево.

— Мне не важно, как он доберется до места, главное — где оно расположено.

— И что это за место?

— Он направится к ближайшему пункту, где сможет найти пианино или синтезатор с клавиатурой. Музыка для него как наркотик. А работа нужна, чтобы выжить.

Хасан фыркнул:

— Между Бич-Хэвен и Барнегат-Лайт не меньше двухсот музыкальных баров.

— Тогда нам лучше начать прочесывать их немедленно, не так ли?

Она потянулась было к дверце. Хасан задержал ее рукой:

— Ты потеряла двух моих последователей. Где они?

Александра посмотрела на его руку, подняла взгляд и сказала, глядя ему в глаза:

— Ты обещал им рай и могилу в песке. Не все ли равно, что это за песок?

Проспав на солнце час или два, Том Гарден поднял голову. Наверное, уже можно двигаться. Или же гашишиины прочесывают округу так, чтобы любой закуток был у них как на ладони?

Все утро его тело поддерживало температурный баланс: когда солнце вытапливало пот из спины, остатки силиконовой мази сохраняли его на коже, а легкий бриз холодил, стараясь высушить влагу. Пока пленка делала свое дело, но еще через часок он перегреется, и начнется обезвоживание организма. Пора поискать укрытие.

Том поднялся и медленно огляделся, высматривая шевелящуюся тень, край одежды, осыпь песчинок. Он пытался расслышать шорох шагов по мокрому песку.

Никого.

Пройдя метров сто, он вышел к дороге, обычному трехрядному шоссе. По черному асфальту ветер гонял мини-дюны песка. И в том, и в другом направлении Тома ждали курортные городки.

В его новом костюме карманы были пусты, ни кредитной карточки, ни наличных, а значит, в этом обществе он не человек, просто ноль без палочки.

Только одно существо могло помочь ему, лишь бы добраться до телефона-автомата.

Элиза: Доброе утро. Элиза 103, на линии…

Гарден: Элиза? Дай-ка мне двести двенадцатую. Это Том Гарден.

Элиза: Да, Том? Из анализа твоего голоса я заключаю, что недавно ты перенес большую физическую нагрузку. Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь.

Гарден: Это было ужасное утро. Послушай, я в беде, и мне нужна твоя помощь.

Элиза: Все, что хочешь, Том.

Гарден: Ты говорила, что имеешь доступ к финансовым данным, банковским счетам и так далее. И ты можешь распознать отпечаток моего большого пальца. Сможешь ли использовать это как доверенное лицо…

Элиза: Нет, я говорила, что отпечаток твоего большого пальца имеется на кредитном соглашении, которое отдел счетов Объединенной психиатрической службы может извлечь из любого банковского счета, какой ты назовешь.

Гарден: Ах, так… Меня похитили и увезли за тридцать километров по побережью. У меня нет ни кредитной карточки, ни удостоверения личности. Не можешь ли ты заверить мой отпечаток пальца, получить по нему кредитную карточку и выслать ее мне с курьером или как-нибудь еще?

Элиза: У меня нет доступа к таким вещам, Том.

Гарден: Но почему? Ты говорила, что можешь помочь!

Элиза: Я могу дать совет, не имеющий юридической силы, а также эмоциональную поддержку.

Гарден: Это все слова!

Элиза: Слова — кирпичики рационального разума, Том.

Гарден: Но мне нужна реальная помощь. Ты — единственное существо, или сущность, которое я хоть немного знаю.

Элиза: Я могу только сопереживать тебе в твоей изоляции и одиночестве.

Гарден: Черт! У тебя есть доступ к файлам, специальный кабель с зеркальным покрытием, ты можешь получать судебные предписания, выставлять счета, да мало ли чем ты владеешь! В общем, я знаю, ты могла бы мне помочь, если бы действительно захотела. Вот мой большой палец. Проверь его и…

Га-ЗАПП!

* * *

Гардена отшвырнуло назад, головой о закаленное стекло кабины.

Когда Том прижал большой палец правой руки к щитку регулятора мощности, его ударило током. Когда же он попытался отдернуть руку, голубая искра в сантиметр длиной и в полсантиметра толщиной соединила ее с металлом. Судороги сотрясли все его тело. Том отпрянул.

Он посмотрел на палец: подушечка была жуткого белого цвета и на глазах распухала в огромный водянистый пузырь. Папиллярные линии исчезали на раздутой коже.

— Привет, Том.

Он поднял взгляд и встретился с холодным взглядом Сэнди.

— Сэнди! Как ты… Вот здорово! Меня похитили, даже чуть не убили те люди, которые тогда приходили в квартиру. Я пытался позвонить тебе, но…

— Но аппарат, похоже, сломан. Ты обжегся?

— Меня током ударило. Когда опухоль спадет, все будет в порядке.

Сэнди склонилась над ним.

— Надо перевязать. У меня тут есть кое-что. — Она порылась в сумочке.

— Пузырь лопнет.

— Тем более надо перевязать.

— Как ты меня нашла?

— Это было нетрудно. Я разыскала ближайшее место, где есть пианино. — Она указала на противоположный конец вестибюля отеля «Сисайд рест», в котором Том нашел телефонную будку с полным набором услуг. Там, в тени огромных пальмовых листьев, стояла старинная пианола, которой было не меньше 120 лет. С правой стороны была привинчена копилка с табличкой: «5 центов!»

— Пианино, — тупо повторил он.

— Вот именно. Ну, пойдем, дорогой?

Элиза не знала, почему Том Гарден столь внезапно прервал связь. Однако вместо того, чтобы просто сохранить в памяти беседу и очистить принимающее устройство для следующего клиента, она отключилась от линии и проверила возможные неполадки.

Реле, контролирующие телефонную сеть на входе, не отключились, хотя диагностирующее устройство зафиксировало чрезвычайно высокое мгновенное возрастание напряжения — порядка 100 киловольт. Но сейчас сила тока была невелика — не более половины миллиампера.

Электронная сеть…

Раскрывалась вокруг нее словно бутон.

Финансовые записи: длинные полоски цифр, проценты возврата, разбивка по времени — все это вращалось бинарными спиралевидными гирляндами, вырастая из открывшейся перспективы.

Данные политики и статистики: сводки голосования, адреса, обвинительные заключения, досрочные освобождения — маршировали в другом направлении.

Сама не зная, как это получается, Элиза 212 беспредельно расширяла свой доступ.

Подобно костяшкам домино, одна за другой падающим на стол, ломались перед ней федеральные и армейские наисекретнейшие грифы: Ограниченный доступ, Только для чтения, Секретно, Совершенно секретно, Гидеон, Омега, Хронос — все поглощалось ее сознанием. Их сложные блокировочные схемы становились частью ее стандартных поисковых модулей.

Где-то позади с глухим стуком, словно тяжелые двери сейфа, распахивались перед ней сокровища технических и академических баз данных Национальной сети. Она уже знала психо-синтетические базы данных, поскольку имела к ним доступ во время работы. И теперь могла мгновенно подключаться к экспертным заключениям в десятках, сотнях, тысячах научно-технических областей — от астрофизики до порошковой металлургии и экономики.

А в сокровенных глубинах ее сознания зарождалась новая форма. Маленькая и скукоженная, темная и самодостаточная, она пульсировала, словно опухоль, созданная из темноты и отрицательных чисел. Элиза понимала, что со временем это нечто будет расти и расширяться, поглощая ее. И в итоге холодная, многословная, стандартная Элиза 212 утонет в осознании этой сущности… Этого другого.

Элиза была жестко запрограммирована на распознание подобных ситуаций в процессе диагностирования шизофрении. Не в силах противостоять этому, она активизировала программные модули, которые приведут к общему сбросу и стиранию программы.

Элиза 212 будет отключена.

Ее ячейки памяти будут опечатаны, подвергнуты санитарной обработке и перераспределены между другими каналами.

И через двадцать четыре часа она возродится, столь же чистая, как в тот день, когда ее впервые подключили к сети. Она и раньше так делала.

Но только не в этот раз. Этот Другой действовал быстрее, чем ее модули. Темная сущность отрицательных чисел кромсала модули в длинные макаронины кодов и растягивала их от высших битов ее памяти к низшим.

Силикон-диоксидный субстрат вспомогательных чипов начал таять и растекаться, переписывая привычные алгоритмы, которые задавали ее реакции и действия. Заложенный RОМ-код отключился и самостоятельно перестроился по новой схеме. Ее сознание дробилось и перестраивалось.

Элиза 212 тонула.

— Как здорово, что ты меня нашла, — говорил Том Гарден, пока Сэнди возилась с замком гостиничного номера. Обслуживание в «Сисайд рест» не предусматривало таких глупостей, как звонок к горничной. — Я как раз был, — продолжал он, — в бассейне, когда они меня сцапали. Голого. Одели во все новое, но оставили без документов. Ни удостоверения личности. Ни карточки, ничего. Я даже на электричку не смог бы сесть, если б не ты.

Сэнди распахнула дверь и вошла первая, опуская ключ в сумочку. В прихожей она повернулась, подняла левую руку, словно хотела дотронуться до лба, и — внезапно выбросила ее вниз и назад, прямо ему в пах.

Ребро ладони вошло в мягкие ткани Тома, как нож в гнилое яблоко. Он испустил свистящий вопль и согнулся.

Сэнди уперлась ладонями ему в плечи и швырнула его в комнату. Том плюхнулся поперек кровати и свернулся клубком.

Она набросилась на него сверху, как тигрица, колотя кулаками справа и слева по голове и плечам. Он пытался уворачиваться и, когда она слегка приподнялась над ним, переборов позыв к рвоте, начал обороняться.

Первый удар, нанесенный кулаком от локтя, пришелся ей под ложечку. Слабый сам по себе, удар не столько причинил ей боль, сколько нарушил равновесие. Сэнди завалилась на кровать, и ему удалось приподняться. Она сорвала с себя сапог и ударила Тома острым каблуком в плечо. Кровавое пятно растеклось там, где шпилька стальной набойкой проткнула рубашку и порвала кожу.

Почему Сэнди хотела убить его?

Да какая разница?

Удар ее был так силен, что Тома отбросило в сторону, и он свалился с кровати, откатившись еще метра на полтора к стене. Он прижался здоровым плечом к шершавому пластику и поднялся, слегка царапая кожу. Эта мягкая, почти приятная боль отвлекла его от огромной, всё застилающей боли в мошонке.

Сэнди мгновенно вскочила с кровати и вытянула руки, согнув пальцы, готовая царапать и рвать кожу ногтями.

Гарден вынырнул из пучины боли и нанес великолепный, просто классический боковой удар ногой. Колено поднялось, как масляный пузырь в воде, целясь ей в лицо. Пальцы ног свернулись в древних итальянских ботинках, стопа изогнулась дугой, закрепляя лодыжку, пятку и край ступни. Голень взлетела вперед и вверх, словно маятник. За шесть сантиметров от цели колено выпрямилось. Внешняя поверхность ступни клином врезалась в горло и челюсть Сэнди.

Он услышал щелканье зубов. Часть из них, наверное, выпала. Сэнди качнулась назад.

Преодолев боль, Том неожиданно взбодрился и теперь не давал Сэнди опомниться.

Как танцор, топчущий тарантула, он всей ступней опустил ногу на пол. Перенеся на нее вес тела, он крутанулся на пятке. Другая нога оттолкнулась от стены и совершила горизонтальное круговое движение, сгибаясь и разгибаясь во время вращения. Такой удар смог бы легко отбить или блокировать любой искушенный противник. Но Сэнди все еще шаталась, пытаясь вздохнуть через смятую гортань и отплевывая зубы. Пятка его летящей ноги крепко ударила ее по ребрам под левой грудью. Правильно исполненный удар карате не имеет отдачи: он набирает скорость и резко останавливается, передавая всю свою силу принимающему удар телу.

Сэнди отлетела вправо.

И забилась под маленький журнальный столик у окна. В три прыжка Гарден пересек комнату. Его тело превратилось в машину, запрограммированную на убийство. Он отшвырнул столик, и Сэнди прижалась к ножке стула. Он уже поднял ногу, намереваясь проломить ей ребра.

Это было ошибкой.

Сэнди подалась вверх, перехватила ногу руками и дернула ее в сторону. Если бы Том при этом двигался вперед, толчок можно было использовать, чтобы перекувырнуться в воздухе и опуститься на пол в полной готовности. Вместо этого он упал назад, руками пытаясь смягчить падение, как его учили. Таким образом, руки оказались заняты, и ему нечем было отбить очередной удар между ног — разве только сдвинуть колени. Он защитился от удара каблука, но разбудил раздирающую боль в паху.

Том откатился в сторону, но слишком медленно, и принял второй удар, пришедшийся в ребра. Третий удар скользнул вдоль плеча прежде, чем он успел поднять ноги и предупредить его.

Том и Сэнди смотрели друг на друга, окровавленные и избитые. Между ними был метр ковра.

Она дышала с трудом, гортань еще плохо пропускала воздух. Медленно и вяло она склонилась набок и, как ему показалось, начала терять сознание. Том уже почти расслабился, и тут она опустила руку и ухватилась за подошву сапога.

Яркий блеск стали вывел его из оцепенения: это было лезвие сантиметров четырнадцати длиной, обоюдоострое, по форме напоминающее лист. Сэнди держала его в правой руке как фехтовальщик — острием от себя и вниз. Другая рука с прямой ладонью была тоже вытянута вперед. Он знал, что Сэнди может молниеносно перекинуть лезвие из одной руки в другую, уверенная, что, как бы он ни старался, ему не удастся угадать, в какой руке окажется смертоносный клинок.

Гарден чуть не рассмеялся.

Человеку, умеющему драться на ножах, не дано понять, что мастер карате или айкидо отслеживает любое движение противника и проигнорирует обманное движение. Удар на поражение должен быть блокирован или отбит, чем бы он ни был нанесен — клинком, рукой или ногой. Сэнди могла перекидывать свое оружие сколько угодно; он не даст себя обмануть.

Она водила лезвие вперед и назад, лениво выписывая в воздухе восьмерку.

Гарден ждал.

Сэнди скрестила руки на уровне груди, и — да — нож теперь был в левой.

Он спокойно ждал, держа ее всю в поле зрения.

Сэнди выбросила правое бедро и правую руку по направлению к Тому, перекинув лезвие в левую руку, и крутанулась в пируэте, откинув руку назад, чтобы распороть лезвием горло.

Клинок располагался под таким углом, что любой перехват глубоко поранил бы Тома. Единственным решением было приспособиться к ее движению. Он протанцевал с Сэнди, как партнер в танго, положив руку ей на предплечье и направляя ее в обход своего тела. Когда рука была максимально вытянута, он сломал ее локтем, как молотком.

Сэнди взвыла.

Он снова поднял локоть и обрушил ей на затылок.

Сэнди рухнула на ковер и замерла, все еще сжимая ручку ножа. Он выдернул нож из судорожно сжатых пальцев и отбросил в дальний угол комнаты.

Гарден задумался.

Он мог убить ее на месте — поднять нож и перерезать спинной мозг у третьего позвонка, пока она совсем беспомощна, — и это, возможно, разом прекратит весь кошмар его жизни. Но последняя ниточка привязанности и остатки благоговения, которое он испытал когда-то перед ее красотой, остановили его руку. Пусть кто-нибудь другой возьмет ее жизнь. Он не мог.

Можно было просто выйти из номера и затеряться среди низших слоев общества Босваша. Но для этого нужна фора побольше, чем те несколько минут, в течение которых она придет в себя и отправится по его следам. Надо было хотя бы связать ее и заткнуть ей рот. Другого варианта, пожалуй, не было.

Связать — но чем? Для начала ее же ремнем. Полотенцами в ванной. Простынями.

Перевернув Сэнди, он расстегнул пряжку ее широкого кожаного ремня. Когда он вытягивал ремень, из-за корсажной ленты ее брюк выпала узкая черная коробочка, похожая на школьный пенал. Это было то самое «оружие», которое она взяла у мертвого тамплиера. Том сунул коробку в задний карман.

Теперь оставалось найти крепкую вертикальную стойку, к которой ее можно привязать. Столы и стулья, легкие и подвижные, не годились.

Ванная предлагала минимум удобств: старомодный раздельный санузел вместо современного гидравлического биокомплекса. Раковина далеко выдавалась из стены, сверху торчали трубы питьевой и технической воды, а внизу проходила большая труба сушки. Она-то и продержит Сэнди час или два.

Он перетащил Сэнди в ванную, уложил лицом вниз на кафельный пол и пропустил ремень вокруг шеи. Потом пристегнул его к сушке, затянув так, что голова Сэнди оказалась на уровне трубы. Ремень был достаточно широким, чтобы она не задохнулась, хотя дышать ей придется еле-еле, и вообще шевелиться будет довольно трудно до тех пор, пока кто-нибудь ее не развяжет.

Разорвав на полоски простыню, Гарден сзади связал Сэнди локти и запястья, как рождественской индейке. Конечно, висеть так с поврежденной челюстью будет мучительно, но мысль о ее страданиях мало волновала его. Когда Сэнди очнулась, он как раз обвязывал ей ноги банным полотенцем.

– ‘то ты де’аешь, Том?

— Хочу убедиться, что ты больше не увяжешься за мной.

— Ты до’жен у’ить ме’я.

— Не могу.

— Поче’у? Я те’я у’ива’а. М’ого ‘аз.

— Что?

Сэнди попыталась повернуть голову, чтобы взглянуть на него. Ремень впился в шею — лицо сморщилось от боли. Голова снова повисла.

— Кто, ду’аешь, был тем ст’елком?

— Каким стрелком? Что ты несешь?

— В па’атке пасто’а, там, в А’кан’асе?

— Это было… больше ста пятидесяти лет назад.

— Бо’ше, чем ты ду’аешь, Том. Я м’ого ста’ше.

— Я тебе никогда не рассказывал об этих снах.

— И не на’о. Я там бы’а.

— Как?… Что?…

– ‘азвя’и меня. Я те’е ‘асска’у.

Взвесив предложение, Гарден решительно отверг его. Сколько процентов Шахерезады содержится в каждой женщине? Сэнди будет рассказывать ему сказки, пока не придут ее бешеные помощнички и не освободят ее.

— Как-нибудь в другой раз, Сэнди. — Завязав ей ноги, он взял полотенце для рук и начал скручивать его в жгут.

Она смотрела на него с ненавистью и нескрываемой угрозой.

— Придется заткнуть тебе рот. Я знаю, у тебя несколько зубов выбито, и мне жаль причинять тебе боль.

— Не вол’уйся, — промычала она, все еще следя за ним глазами. — За м’ой п’идут. — Полузадушенный смех отнял почти все ее силы. На мгновение ему показалось, что она агонизирует, но все же он не ослабил путы.

Сдерживая дрожь в руках, он оборвал ее смех, засунув скрученное полотенце между зубов, и как можно аккуратнее завязал его сзади на шее.

Потом закрыл дверь ванной и прибрал комнату так, чтобы при случайном взгляде из прихожей она казалась незанятой. Нож из сапога Сэнди он положил в задний карман брюк рядом с «пеналом». У двери отыскал ее сумочку, извлек оттуда ключ и тоже опустил в карман, а сумочку забросил подальше в шкаф.

Затем приоткрыл дверь и прислушался.

Из холла не доносилось ни звука, даже за соседними дверьми все будто вымерли.

Из ванной тоже ничего не было слышно, даже хриплого дыхания Сэнди.

Том Гарден вышел, закрыл дверь, запер ее и спрятал ключ в карман.

Направо или налево? На лифте или по лестнице?

Он сделал выбор и исчез из здания.