И вот наступила суббота – день великого Зойкиного торжества (по крайней мере, так она предполагала). Она очень рано проснулась, рано позавтракала и рано вышла из дома, так рано, что никто не ждал её на обычном перекрёстке. Но по дороге в школу Зою неожиданно встревожила такая мысль: вдруг эликсир из неё выветрился? Вдруг он выветрился уже вчера, и она совершенно зря отдавала приказания директору дворца, а тот слушал и думал, что дочка Митрофана Петровича просто свихнулась. И Зоя стала соображать, кому бы отдать какое-нибудь безобидное приказание, чтобы проверить, не исчезла ли её способность повелевать.

Двери школы были ещё заперты, а во дворе околачивалось всего три или четыре десятка ребят. Из пятого «Б» тут был один только Павлов. Он подошёл к Зое:

– Привет, Ладошина! А чего же это ты сегодня без «активистов» своих? Все разбежались?

И тут Зоя подумала, что перед ней стоит самый злейший её враг. Ведь это Павлов поносил её всячески после скандала с Нюськой, он предлагал не переизбирать Зою председателем, ведь это он донимал её оскорбительными шуточками, когда читал Родину статью, и это он, Павлов, вслух усомнился в том, что не Зоя уговорила Трубкина поместить статью, а тот сам себя убедил! Вот за всё это она и проверит сейчас на силаче, остался ли в ней ещё эликсир. И как тогда, во время эксперимента с Купрумом Эсом, она не стала долго раздумывать. Она сказала негромко, но властно:

– А ну-ка, Павлов, становись на четвереньки!

– Ты что, чокнулась? – спросил Павлов и опустился на карачки.

– Вот теперь поползай вокруг меня. Пять кругов сделай. И тогда можешь встать.

– Дура ненормальная! – сказал Павлов и пополз вокруг Зои.

Такое поведение силача обратило на себя внимание ребят, и те подошли узнать, что это за новая игра.

– Павлов! Ты чего? – спросил кто-то.

– Сейчас, – прохрипел силач, красный как рак.

Делая третий круг, он краем глаза заметил, что недалеко от ворот остановились Рудаков и Маршев и смотрят на него: Рудаков – с любопытством, но спокойно, а Маршев – разинув рот и вытаращив глаза.

К концу пятого круга Лёша почувствовал, что может подняться. Он так и сделал.

– Поваляли дурака, и хватит! – сказал он, отряхивая ладони, и поспешил отойти.

– Видел? Видел? – тихо спросил Родя своего друга.

Тот пожал плечами:

– Ну, а чего тут особенного? Чего особенного?

– А ну-ка пойдём спросим его! – Родя схватил Веню за рукав и подтащил его к силачу. Тот до сих пор был красен и вообще выглядел ошалело. Маршев обратился к нему: – Павлов, скажи откровенно: это Зойка заставила тебя ползать, да?

Павлов покраснел ещё гуще и накинулся на Родю:

– Да ты… ну, ты что, сдурел, да? По-твоему, и пошутить нельзя, да?! Юмора не понимаешь, да? Вот идиотик-то! – Силач повернулся и быстро зашагал прочь.

А Зоя была довольна тем, что расплатилась с ненавистным Павловым, но главное, она теперь была уверена, что её вчерашнее приказание подействовало, что директор дворца вчера, конечно, ходил в школу и что сегодня всех желающих записаться в «Разведчик» запишут туда. Зоя хотела подождать, когда об этом объявит ребятам сама Надежда Сергеевна или ещё кто-нибудь из педагогов, но потом не утерпела…

Учительница русского языка впустила ребят в кабинет, сказала, что должна ненадолго уйти, и попросила сидеть тихо. Когда она удалилась, Зоя встала за своим столиком и обратилась к Роде:

– Маршев! Ну давай расскажи от нечего делать про нашу делегацию. Как мы третьего дня ходили. А то мы всё молчим да молчим, а людям ведь, наверно, интересно.

– Про какую делегацию? Куда ходили? – послышались голоса.

Родя тоже встал. Он немножко растерялся. Члены делегации не сговаривались между собой, но вчера каждый из них предпочёл молчать о неудавшемся походе, и вот сегодня этой Ладошиной почему-то вздумалось заговорить о нём.

– А чего рассказывать? – неохотно ответил Родя. – Ну, директор дворца нам ответил, что ничего не получится, и всё…

До сих пор Павлов пребывал в мрачном раздумье: он никак не мог понять, зачем он послушался Зойку и пополз вокруг неё как дурак. Теперь, услышав про делегацию, он поднял голову:

– Ну, ты выйди к доске и расскажи толком, что вы сами говорили, что директор вам отвечал…

Силача поддержали:

– Правда, Маршев, расскажи!

– Давай рассказывай, Родька!

Родя подошёл к учительскому столу и постарался как можно точнее передать разговор с Яковом Дмитриевичем. Когда он сел, Зоя сорвалась со своего места и стала рядом с учительским столом.

– А теперь дайте я скажу! – проговорила она, поблёскивая глазами. – Маршев всё очень правильно изложил, только надо было не уходить поджавши хвост, а спорить с директором. Вот!

– Ну, взяла бы и поспорила! – буркнул Павлов.

Кто-то фыркнул, а Зоя только этого и ждала. Она скрестила на груди руки, устремила взгляд на Павлова и произнесла громко, тщательно выговаривая каждое слово:

– А я, Павлов, между прочим, так и сделала. – Зоя умолкла, ожидая, что её засыплют вопросами, но никто ни о чем не спрашивал – класс оцепенел. И тогда она продолжала: – Да-да, Павлов, не пяль на меня глаза! Эта дура Ладошина вчера пошла к Якову Дмитриевичу и доказала ему, что можно и средства найти, и руководителей, и помещения, если, конечно, не сидеть сложа руки и понять, что пионерский возраст – это тоже люди. Вот так-то, Павлов миленький!

– А он что? – спросил Валерка.

Но тут вошла учительница.

– А он что? Скоро узнаете, – сказала Зоя и вернулась на своё место.

В классе царила такая тишина, что учительница сказала:

– Ну и молодец у меня пятый «Б»! Вот это я понимаю – дисциплина!

Но уже через минуту она была другого мнения об этой дисциплине. По всему классу слышался тихий, но непрерывный гул: за каждым столом – где шёпотом, а где вполголоса – обсуждали выступление Ладошиной.

А вскоре после того, как зазвенел звонок, дверь открылась, и в класс вошла улыбающаяся Надежда Сергеевна.

– Нина Евгеньевна, вы закончили? – спросила она.

– Да, – ответила учительница.

– В таком случае я задержу ребят минуты на две для объявления.

Она подошла к столу, и необыкновенный голос её зазвучал как-то особенно чисто и звонко. Она объявила, что сегодня в научно-конструкторском обществе «Разведчик» будет проведён День открытых дверей для ребят пионерского возраста и что всех желающих записаться в общество туда запишут.

Класс молчал, а Соня Барбарисова подняла руку:

– Надежда Сергеевна!.. Значит… всех-всех записывают?

– Да. По крайней мере, так нам вчера сказал директор Дворца пионеров, Яков Дмитриевич.

Теперь поднял руку Павлов:

– А если кто не занимался всякими там исследованиями?

– Не знаю, дружочек. Мне, повторяю, сказали, что будут записывать всех. Да! И должна прибавить, что этим мы обязаны не только статье Роди Маршева, но и отваге, если можно так выразиться, Зои Ладошиной. – Теперь Надежда Сергеевна смотрела на Зою, смотрела не улыбаясь, как-то слишком уж пристально, и голос её звучал поглуше. – Это она, она одна отправилась вчера к Якову Дмитриевичу и убедила его пойти навстречу пионерам.

Весь класс, конечно, тоже уставился на Зою. Кое-кто даже приподнялся. Зоя сидела выпрямившись, опустив ресницы.

Затем Надежда Сергеевна отпустила класс на перемену, попросив остаться членов «инициативной группы». Им она сказала, чтобы они разыскали Гену Данилова, который ещё ничего не знал, и уговорились с ним, как оповестить всю школу о предстоящем мероприятии. После этого она ушла. Снова она чувствовала лёгкое беспокойство. Такие приливы беспокойства то приходили к ней, то покидали её уже несколько раз со вчерашнего дня.

Вчера, по окончании уроков в школе, она сидела в кабинете у Клавдии Мироновны, когда секретарша сказала о приходе Якова Дмитриевича. Он вошёл бодрый, улыбающийся и сразу заговорил каким-то очень уж приподнятым, этаким развесёлым тоном:

– Здравствуйте, уважаемая Клавдия Мироновна! Приветствую вас, дорогая Надежда Сергеевна! Разрешите? – Он сел в кресло и закинул ногу на ногу. – Так я, значит, вот по какому делу. Мы вчера посовещались с руководителем «Разведчика» и пришли, стало быть, к такому решению…

К какому решению они пришли, вы уже знаете. Минут пять Яков Дмитриевич с подчёркнутым увлечением говорил о том, что тягу к поискам и творчеству надо развивать в детях с самого младшего возраста, что одной лишь косностью взрослых можно объяснить такое положение, когда в научно-конструкторское общество привлекаются только старшеклассники. Надежда Сергеевна смотрела на директора дворца; ей казалось, что весёлость его не очень естественна и что глаза его, за четырёхугольными стеклами очков, временами как-то странно бегают.

Вдруг Яков Дмитриевич, без всякого перехода, проговорил:

– Да! Между прочим! А ведь эта… как её? Зоя Ладошина… Насчёт которой Куприян Семёнович околесицу нёс… Она ведь оказалась очень занятной девчушкой, очень занятной девчушкой! Понимаете, приходит вчера ко мне и начинает меня уговаривать, что надо допустить пионерский возраст… И… и так убедительно, знаете ли, так логично… У меня в голове, конечно, уже созрела эта идея насчёт сегодняшнего, но всё-таки её визит послужил, так сказать, толчком. Вы это ей так и передайте!

Вот тут у Надежды Сергеевны впервые слегка сжалось сердце, и у неё мелькнула очень смутная догадка: а не прав ли был Купрум Эс? Но замдиректора тут же отмахнулась от этой «глупости».

– Ну что ж, очень приятно! – сказала Клавдия Мироновна. – Только я не понимаю, зачем такой спех? Лучше бы недельку подождать, как-то подготовить детей, отобрать наиболее достойных…

Тут Яков Дмитриевич вскочил:

– Нет-нет! Ни в коем случае! Только сегодня! Как же так? Всё уже решено, всё подготовлено… Нет уж, только сегодня! Ковать железо, пока горячо! – Он поклонился обеим женщинам: – Ну, вы извините, я спешу. Значит, сегодня в шестнадцать тридцать. – Попрощавшись, директор дворца вышел.

– Энергичный человек, – заметила Клавдия Мироновна. – Быстрый!

В этот момент Яков Дмитриевич вернулся:

– Клавдия Мироновна, совсем забыл… Наши химики интересуются, что это за средство для ушей… которое вам дал Куприян Семёнович?

– «Слип камли»?

– Вот-вот! «Слип камли». Вы не могли бы дать нам пару кусочков? Наши химики хотели бы произвести анализ, разгадать, так сказать, секрет…

– Да возьмите хоть всё! – сказала Клавдия Мироновна. Она достала из ящика коробочку и отдала её директору дворца.

– Благодарю вас! Всего хорошего! Спешу!

И снова Надежда Сергеевна подумала о Куприяне Семёновиче и снова отогнала от себя эту мысль.

Когда всполошённые члены «инициативной группы» отыскали Гену и сообщили ему удивительную новость, он вцепился пятернёй в подбородок и некоторое время молчал.

– Не понимаю, почему так с бухты-барахты? Зачем такую горячку пороть? Ведь можно было бы выставку работ организовать… Всё! Побегу во дворец, скажу, чтобы отложили.

Гена отсутствовал всю большую перемену, даже остался без завтрака, и вернулся довольно мрачный:

– Ни черта! Как я его ни уламывал (он имел в виду директора дворца), упёрся на своём: сегодня и ни на день позже! У нас, говорит, есть какие-то особые соображения. Ладно! Попробуем и сегодня выставку организовать. Оповестите всех на следующей перемене: у кого есть готовые работы, пусть обязательно приносят.

Зоя слышала этот разговор и усмехнулась про себя. Она-то знала, что это за особые соображения, которые мешают директору дворца отложить мероприятие хотя бы на день. Ведь это она приказала Якову Дмитриевичу устроить всё именно сегодня.

Между тем вся школа узнала, что сегодня будет во дворце, и уже во время большой перемены только и слышалось: «Ты пойдёшь записываться в „Разведчик“? Ты пойдёшь записываться в „Разведчик“?» Об этом спрашивали друг друга не только ребята пионерского возраста, но и третьеклассники, и даже второклашки, которые почему-то решили, что в научно-конструкторское общество будут записывать кого угодно. К концу учебного дня стало ясно, что записываться в «Разведчик» собираются почти все. Записаться в «Разведчик» стало делом вроде бы модным, стало признаком того, что ты человек очень современный и высококультурный. На предпоследней перемене мимо Зои прошли под руку две шестиклассницы. Они прогуливались неторопливо, чуть покачиваясь, надменно косясь на проходивших мальчишек.

– Ты пойдёшь записываться в «Разведчик»? – спросила одна.

– Пойду, конечно, только я не знаю, что надеть: у меня есть брючный костюм – жёлтые брюки и лиловый жакет, – и ещё мама привезла платье из Польши. Только платье уж слишком какое-то такое… Брючный, пожалуй, скромнее будет.

Зоя наблюдала всё это, и её распирало от гордости. Ведь причиной всему была она!

Но не только внутреннее сознание своей значимости радовало Зою. Ей особенно приятны были знаки признания и уважения, которые так и сыпались на неё со стороны одноклассников. В полном восторге были, конечно, и её поклонники.

– Зо-о-о-я! Как ты только на это реши-и-и-лась! – тянула Соня Барбарисова. – Ну как у тебя только сме-е-е-лости хватило!

– Гениально сделано! Просто гениально сделано! Гениально сделано! – гудел редактор Шурик Лопухов.

Их комплименты Зою не так уж радовали, но на каждой перемене её хвалили и другие ребята.

– Да, Ладошина, – сказала Круглая Отличница, – ты просто молодец! Ты просто молодец, Ладошина!

И наконец, проходя мимо, перед ней остановился Павлов:

– Ну, Ладошина, признаю: у тебя башка на плечах! Дай руку!

Зоя подала ему руку с равнодушным лицом, Павлов пожал её и отошёл. Теперь ему не казалось смешным и унизительным, что он ползал на карачках вокруг Ладошиной.

Провожали Зою домой уже не только Соня, Жора, Нюся, редактор и сёстры Мухины. Кроме них, было ещё человек двенадцать из пятого «Б» и даже из других классов. Были тут и Рудаков с Маршевым. Все хотели узнать подробности её разговора с директором дворца, все спрашивали, какие доводы она привела, чтобы заставить директора так круто изменить своё отношение к делу. Тут Зое пришлось туго.

– Ну как какие? – тянула она. – Я сказала ему, что это просто несправедливо, чтобы в «Разведчике» были одни старшеклассники, сказала, что и в пионерском возрасте тоже много всяких исследователей, сказала, что… Ну, мало ли о чём я говорила… Всего не упомнишь.

Словом, Родя заметил, что Зойка попросту излагает содержание его статьи… да ещё то, что говорил директору Гена. Никаких новых доводов, как видно, она не привела, а директор вдруг взял да послушался её.

Родя шёл в толпе ребят, а глаза его стали неподвижными и рот приоткрылся, потому что в голове опять закачались слова: «Очевидное – невероятное, очевидное – невероятное…»