Владик мыл посуду. То есть не мыл, а бил.

Потому что тарелки оказались живыми.

Первая же тарелка выскользнула из его рук в раковину. И, конечно, разбилась.

– Эх ты, – сказал ей (вернее, её осколкам) Владик, – совести у тебя нету.

Со второй тарелкой он держался настороженно и даже сумел донести её до струи воды из крана.

И тут она (то есть тарелка) выскользнула из его рук на пол.

И разбилась.

«Ну, погодите! – возмущённо подумал Владик. – Не хотел я с вами связываться, а придётся. Не забудьте, что руки у меня золотые. Так сам гражданин милиционер дядя Горшков считает. Мозговая система у меня имеется. И вы из себя много-то не воображайте. Тем более что я – единственный мужчина в нашей семье».

И тут третья тарелка – вдребезги.

Сел Владик.

Задумался.

Пустяковое вроде бы дело, а – не получается. В цирке вон тарелки на палках крутят, в воздух бросают и чего только с ними не делают, а тут…

Он встал.

Взял тарелку обеими руками.

И поднёс к раковине.

Но нужна ещё одна рука, чтобы открыть кран.

Владик отнёс тарелку обратно на стол, открыл кран, взял тарелку обеими руками и подставил под струю.

Брызги во все стороны бросились.

Даже глаза пришлось зажмурить.

Вымок Владик до пояса.

Зато и тарелка немного вымылась.

К следующей – пятой – тарелке он отнёсся уже увереннее, да и она, видимо, почувствовала, что имеет дело с человеком, который кое-что в мытье посуды понимает.

И облился он на этот раз меньше. Маленькая работа, а – работа. И когда сделаешь её, приятно.

– Чего тут стряслось? – услышал он напуганный и возмущённый голос тёти Нюры.

– Да вот посуду мыл, – небрежным тоном ответил Владик, – я ведь единственный мужчина в семье.

– Единственный ты лоботряс в семье! – сказала тётя Нюра. – Кто тебя просил? Вот натворил дел! Подожди, упекут тебя в колонию, сто раз пожалеешь, что не слушался добрых людей.

Ругалась тётя Нюра равнодушно, и раньше Владик не обращал особенного внимания на такие слова, но сегодня он ответил:

– С утра до вечера вы меня без передыха ругаете. Зря. Если человеку всё время втолковывать, что он лоботряс, то он лоботрясом и будет.

Они с тётей Нюрой собрали осколки, а она принялась вытирать пол, говоря:

– Тебя не ругать нельзя. Потому как хвалить тебя не за что. Ты вот телевизор не смотришь. А каких там мальчиков показывают иногда! Чистенькие, умненькие, рассуждают ровно взрослые. Советы дают, учат. И все из нашего города. Местные. Сердце не нарадуется. Вот тебе бы с них пример взять.

– У нас телевизора нет.

– И никогда не будет! – И тётя Нюра заметила на нём новые брюки, всплеснула руками: – Кто это тебя?

– Знакомые одни.

– До чего же ладно подогнано! Только ботинки всё портят. Ботинки бы сменить! – сокрушалась тётя Нюра. – Уж больно они длинноносые. Погоди, погоди, я сейчас. – Она быстро ушла, почти убежала, и скоро вернулась, держа в руках сандалии.

– Примерь-ка. Если подойдут, будешь ты парень хоть куда. И меня добрым словом вспомнишь. Мол, есть на свете тётя Нюра – святой человек. Ведь с какой стати, собственно, я о тебе забочусь? Да потому что добрая, отзывчивая я. Не жмут? Носи на здоровье.

– Спасибо. – Владик даже потопал от радости.

– Покажись-ка матери.

Владик убежал.

Ксения Андреевна, как всегда, полулежала на кровати.

– Мам, смотри!

– Балуешь ты нас, – растроганно сказала она вошедшей в комнату тёте Нюре. – Спасибо тебе. Весь он в обновках. Прямо и не узнать, до чего хорош парень.

– Не хвали ты его раньше времени, – ворчливо посоветовала тётя Нюра. – Посмотреть ещё надо, как он дальше расти будет. Пока похвастаться ему нечем.

– Когда хвалят, на него больше действует, – виновато сказала Ксения Андреевна.

– Всем нам охота, чтоб нас хвалили, – усмехнулась тётя Нюра. – А к ругани надо привыкать. Легче жить будет. А то знаешь, как он себя величать начал? – Она хихикнула. – Единственный, мол, мужчина в семье! – Она расхохоталась. – А я ему говорю: единственный ты, мол, лоботряс в семье!

– Ничего смешного нет, – хмуро сказал Владик.

– Три тарелки он тебе расколол! Помощничек!

– И пусть, – радостно сказала Ксения Андреевна. – Научится. Лиха беда – начало.

– Ничему он не научится, – почти крикнула тётя Нюра. – Одному он только и научился – за чужой счёт жить. Да кабы не моя доброта…

– Берите свою доброту обратно, – вдруг сказал Владик.

Снял сандалии. И отодвинул их от себя.

– Чего ты?! – возмутилась тётя Нюра. – Подумаешь, обиделся! К тебе по-людски, а ты…

– Может, и меня когда-нибудь по телевизору покажут, – пробормотал Владик. – И нечего меня на каждом шагу ругать. Ругаться легко! Телевизор смотреть легко! А вы попробуйте жить, как мы живём, как нам с мамкой…

– Прости ты меня тогда, – насмешливо сказала тётя Нюра. – Только запомни: добрая я, отзывчивая. Жалею тебя. Возьми сандальки.

– Спасибо, не надо, – твёрдо отказался Владик. – И жалеть меня не надо. Может, сам справлюсь.

– Вот что! – Тётя Нюра встала. – Ты словами-то не кидайся! И не гордись! Нечем тебе гордиться! Не задирай нос-от! Рассуждатель!

– За что ты так? – спросила Ксения Андреевна. – Маленький ведь он ещё.

– Маленький, да удаленький. Сердце кровью обливается, когда об вас думаю. Чего бы вы делали, кабы не я? Вы мне спасибо говорить должны, не переставая. А он физиономию от меня воротит! Возьми сандальки! – крикнула тётя Нюра.

– Не возьму, – ответил Владик. – И не нужна ваша помощь больше. И пол мыть научусь! – с отчаянием продолжал он. – И суп кипятить научусь! И чай варить! И по магазинам ходить буду!

– Да кто тебе деньги-то доверит?

– Я, – сказала Ксения Андреевна. – За великую помощь тебе, Нюра, великое спасибо. Никогда не забуду. А больше – не надо.

– Да ты… Да ты что, Ксения? Я над собой ни смеяться, ни издеваться никому не позволю! Никому, не то что тебе с твоей Головешкой. Да вы меня не обижать, а обожать должны!

– Мы с тобой потом обо всём поговорим. – Ксения Андреевна достала из-под подушки книгу, протянула сыну. – Вот здесь наши с тобой деньги, квитанции всякие. Положи на комод. Надо будет – бери.

– Можно подумать, – оскорблённо пробормотала тётя Нюра, – что я не пользу, а вред делала.

– Тебе куда-то надо, Владик? Так ты иди, иди. Часикам к двум возвращайся, сбегаешь в столовую за обедом. Были бы у меня ноги живые, я бы на месте не сидела.

Когда Владик ушел, так и оставив сандалии, тётя Нюра заговорила громко и пронзительно:

– Чего это вы? На кого надеетесь? Думаете, ещё такую дуру, как я, найдёте? Ты поверила, что Головешка твой образумился? Да накатило просто на него. Хлебнёшь ты с ним ещё горя! Тыщу раз ещё меня вспомнишь!

– Добра твоего я никогда, Нюра, не забуду. А какая мать без горя прожила? – тихо спросила Ксения Андреевна. – За помощь, говорю, великое тебе спасибо. Только в одной руке ты, оказалось, помощь протягиваешь, а другой – по сердцу бьёшь.

– Да чего вы без меня делать будете? Да ты знаешь, что люди про меня говорят? Святая ты, Нюра, говорят! Куда вы без меня?

– Жить будем. Свет не без добрых людей. К осени меня в больницу, а Владика – в детдом. Может, и вылечат меня. На юг куда-то увезут. К морю.

Мне придётся прервать на этом их разговор. Думаю, что суть его вы уже поняли.