В школе было тихо.

В пустых коридорах слышно было, как за дверьми классов что-то гулко и неразборчиво говорили учителя, сверкали навощённые полы, портреты отличников учёбы провожали нас строгими взглядами.

Задыхаясь, мы добежали до пионерской комнаты.

Пионерская комната была закрыта.

Коля изо всех сил затряс дверь.

– Эх, закрыто!.. Что же делать?

– Может, в окно влезть?

– В окно? Что же, получится, что мы воры?

– А в дверь? Тоже ведь воры.

– Эх! – сказал Коля отчаянно. – Воры так воры! В окно так в окно!

И мы помчались на улицу, в школьный двор, куда выходило окно пионерской комнаты. А выходило оно в школьный сад, рядом росли деревья, и не было, к счастью, никого, кто бы мог нас увидеть.

Окно пионерской комнаты тоже оказалось закрыто, зато форточка была распахнута настежь.

Не знаю, как это вышло, до сих пор я ни разу в жизни не лазила в форточку и не знала, как это делается, но только через несколько минут мы с Колей уже стояли посреди пионерской комнаты. Я держала в руках свинью, а Коля дрожащими руками пытался развязать мешок для обуви, который, как назло, не развязывался.

– Ладно, плевать! – сказал Коля. – Понесём так.

И вдруг в этот самый момент – мы окаменели – в дверях кто-то зазвякал ключом и голос старшей пионервожатой Тамары сердито сказал:

– Опять заело, ну что ты будешь делать!

Мы с Колей поглядели друг на друга, потом оба уставились на дверь, потом на форточку, но с места не сдвинулись. Похоже было, что мы оба приросли к полу.

– Ну вот, наконец…

Дверь распахнулась, и вошла Тамара.

Вошла и тоже окаменела.

Теперь в пионерской комнате стояло три каменных изваяния. Можно было подумать, что мы все трое тоже художественные произведения, но только большие, в человеческий рост. На лицах двух произведений был изображён ужас. Лицо третьего, с открытым ртом и вытаращенными глазами, выражало крайнюю степень изумления.

– Гм, – наконец сказала Тамара, закрыв рот. – Синицына, Лыков, как вы сюда попали?

– Да вот… зашли, – сказал Коля.

– Каким образом?

– В окно, – беспечно сказал Коля, только уши его пылали, как два фонаря. – Дверь-то закрыта была…

– Интересно, – с подозрительным и хмурым видом сказала Тамара. – В окно, значит, зашли?.. Ну, Лыков, от тебя я этого не ожидала!.. А что вы, собственно говоря, здесь делаете?

– Мы?.. Смотрим вот это художественное произведение… Вот она смотрит… Она по нему соскучилась.

Я принялась вертеть в руках пластилиновую свинью, делать вид, что ужасно по ней соскучилась. Я даже, кажется, стала гладить её по спине.

– Синицына, положи экспонат на место, испортишь! Сегодня мы отправляем его на районную выставку.

Я подняла голову.

– Тамарочка! – сказала я умоляюще. – Знаешь что, можно я её заберу? Я не хочу, чтобы её отправляли!

– То есть как это заберёшь?!

– Она плохая, понимаешь?

– Как это плохая?! Она же у нас первое место заняла!

– Ну и что? – сказал Коля. – Это ошибка была. Ты погляди только, какая она плохая! Просто смотреть тошно! Нет, надо её забрать! Суй её, Синицына, в мешок!

– Как так «суй в мешок»! – возмутилась Тамара. – Синицына, а ну, отдай свинью, а то я сейчас тётю Марусю позову!.. Тётя Маруся! Тётя Маруся!

Она стала одновременно звать тётю Марусю и вырывать мешок у меня из рук. Она была длинная, и пальцы у неё были цепкие, как клещи. Она вцепилась в мою свинью, но я рванула копилку к себе и кинулась к дверям.

– Беги! – крикнул Коля и преградил Тамаре путь.

– Отдай! – завопила Тамара. – Я директору пожалуюсь! Николай Васильевич! Николай Васильевич! Тётя Маруся!

– Иду-у! – В дверях, перед самым моим носом, выросла дородная фигура тёти Маруси в синем халате.

Тётя Маруся растопырила руки, и я уткнулась носом прямо в её большой нагрудный карман.

– Попалась! – крикнула тётя Маруся. – А ну, говори, чего хулиганила?!

И тут затрещал звонок.