Ночь без луны кругом светила,

Пожаром в тишине грозя,

Ты помнишь всё, что с нами было,

Чего забыть уже нельзя:

Наш тесный круг, наш смех открытый,

Немую сладость первых пуль,

И длинный, скучный мост Бабита,

И в душном августе Тируль.

Как шел ночами, колыхаясь,

Наш полк в лиловых светах сна,

И звонко стукались, встречаясь,

Со стременами стремена.

Одних в горящем поле спешил,

Другим замедлил клич: пора!

Но многие сердца утешил

Блеск боевого серебра.

Былое заключено в книги,

Где вечности багровый дым,

Быть может, мы у новой Риги

Опять оружье обнажим.

Еще насмешка не устала

Безумью времени служить,

Но умереть мне будет мало,

Как будет мало только жить.

Дрожащий не от боли — от испуга —

И раненую ногу волоча,

Снимал он под сочувственную ругань

Свою рубаху с потного плеча.

Угрюмый фельдшер равнодушно слушал,

Как бинт шуршал, и губы кверху гнул.

И он пошел, и уносили уши

Мелькнувшей смерти колокольный гул.

И там, где рана, колыхалось пламя,

И ребра зверь неустающий грыз,

И гулкими зелеными руками

Казались ветки, падавшие вниз.

Всё закружилось в нестерпимом свете,

И не понять: то ветер или стон,

Деревья, как танцующие плети,

Смеются, бьют его со всех сторон.

…Двуколка прыгала в ночной прохладе,

Шумя, бежала черная страна.

И он в поту неудержимо падал

На камни дна, не достигая дна.

Надрываясь от страсти нездешней

Посреди облинялых куртин,

В этом бархатном мире безгрешном

Меч картонный вертел Валентин.

И я знал: Валентин отстрадает

Под хлопки очарованных дам,

А меня под дождем ожидает

Мглистый путь по разбитым полям.

О, как вспомню улыбки и пенье,

Когда в скользком дыханье болот

Я пройду по ходам сообщенья,

Чтоб послушать, как строг пулемет.

Идут засаленные карты

По необычному столу —

Обломкам старой черной парты,

Летает ругань в полумглу.

Сосредоточенные лица

И крики яростных врагов,

Им вторят моря небылицы

И сосны рыжих берегов.

И под луной, такой печальной,

Оглушена, потрясена

В пустынных комнатах купальной

Гусарским громом тишина.

Прошедших дней немые беды

Хранят свой величавый вид,

И завтра день — не день победы,

Мне тоже сердце говорит.

О смерти думать бесполезно,

Раз смерть стоит над головой.

Я бросил юность в век железный,

В арены бойни мировой.

Котелок меня по боку хлопал,

Гул стрельбы однозвучнее стал,

И вдали он качался, как ропот,

А вблизи он висел по кустам.

В рыжих травах гадюки головка

Промелькнула, как быстрый укол,

Я рукой загорелой винтовку

На вечернее небо навел.

И толчок чуть заметной отдачи

Проводил мою пулю в полет.

Там метался в обстреле горячем

Окружаемый смертью пилот.

И, салютом тяжелым оплакан,

Серый «таубе» в гулком аду

Опрокинулся навзничь, как факел,

Зарываясь в огонь на ходу.

И мне кажется, в это мгновенье

Остановлен был бег бытия,

Только жили в глухих повтореньях

Гул и небо, болото и я.

Мы шли к тебе в часы рассвета,

И перед нами шел туман,

Да в облаках далеко где-то

Гудел враждебный моноплан.

В тумане город будто гнулся,

Как будто падал в пустоту,

Недаром конь мой вдруг споткнулся

В то утро на твоем мосту.

Он чувствовал чутьем звериным,

Что мы идем в последний раз,

Что этот час, нарочно длинный, —

Прощанья с целым краем час.

Уже тесняся перед нами,

Держа пути во все концы,

Большими темными рядами

Вдаль уходили беглецы.

Сегодня по своим аллеям

Услышишь ты свинцовый шаг.

Не будет тонким чародеем

Бессильный и всесильный враг.

Да, он бессилен снять с покровов

Твоей истории века,

Но цепью крепкою и новой

Тебя скует его рука.

Он подошел и бросил сталью,

Был виден ясный недолет.

На север в сумрачные дали

Мы в новый тронулись поход.

Последний длинный луч заката

Я помню до сих пор.

Мы дрались, как во времена Мюрата,

Рубя в упор.

И с каждым взмахом становились злее,

Жестоким был тот час,

И враг, спеша нас перебить скорее,

Шел на плечах у нас.

Дышало небо звездными красами,

Безмолвием маня.

Под выстрелами долгими часами

Я не слезал с коня.

И там, где лес снаряды гнули,

Я придержал коня.

Других кругом искали пули,

Но не меня.

В покое смутном сердце билось,

Был час — как образ сна,

Я знаю: за меня молилась

На Севере — одна!

Базара пустынные камни,

Дома, где отчаянье спит,

На окнах дубовые ставни

Глядят в безысходность ракит.

Всё вымерло в улицах малых,

Как будто их мрак откупил,

Как будто чума пировала

И пеплом засыпала пир.

Товарищ ругался беззлобно,

Свистел я, чтоб ночь превозмочь,

Но были мы вкованы оба

В совсем неподвижную ночь.

И вдруг эскадронов в разбеге

Донесся чеканенный гул,

И мертвый солдат на телеге

Тяжелой рукой шевельнул.

Почему душа не под копытами,

Не разбита ночью на куски?

Тяжко ехать лесом тем, пропитанным

Йодистым дыханием тоски.

Словно хлора облако взлохмаченно,

Повисает на кустах туман,

В нем плывут, тенями лишь означены,

Может — копны, может быть — дома.

Конь идет знакомым ровным шагом,

Службу он несет не кое-как…

А по всем лесам, холмам, оврагам

Спят костры, пронзая желтым мрак.

Едем мы сквозь черной ночи сердце,

Сквозь огней волнующую медь,

И не можем до конца согреться

Или до конца окаменеть.

Я свежий труп ищу в траве,

Я свежий труп ищу,

Он пал с осколком в голове,

Я — странно! — не грущу

Лишь потому, что и меня,

Чтоб знать, где зарывать,

Вот так же будут в травах дня

Товарищи искать.

Земля одна и смерть одна,

Но почему я стал?

Мне голова его видна

И темных губ овал.

«Убит!» — сказали про него.

Я труп его искал,

Нашел, поцеловал его

И молча закопал.

Мы вошли с оружьем на закате,

Видим — птицы: ястреб и сова

Смотрят в сад, где на широком скате

Желтая, бессильная трава.

Вдаль ушли пустынные дорожки

До ворот, что буря сорвала,

Вдоль забора одичало кошка

Промелькнет — и снова глушь и мгла.

Не войдет в покой уединенный

Прошлых лет хозяин иль слуга.

На стене, как ветхие знамена,

Ряд ковров. Лосиные рога.

Умерли баронские мечтанья,

Сброшены с высокого крыльца.

Как проклятье, душно это зданье,

Ряд столетий ждущее конца.

Как тарелка, небо чисто вымыто,

Черные леса обнажены,

В мире нет безжалостнее климата,

Безнадежней климата войны.

Не искать теперь уж песен зяблика

Над старинной, тихою рекой,

Даже смерть похожа здесь на яблоко,

Что упало мягко и легко.

И сейчас улыбки кровью дышат тут,

Горя много — как не горевать,

Может быть, так нужно: жить неслышно

И еще неслышней умирать.

Стрельба за нами — будто рубят

Лес в красных шарфах мужики.

Уйдем, уйдем, иль нас погубят

Трясины, насыпи, пески.

И солнце в бегстве — точно пики,

Лучи ломаются о лес,

И отступленья шум великий

Восходит прямо до небес.

И в алом, вставшем выше леса

Обмане тучи заревой

Лиловый всадник встал и свесил

Копье с трофейной головой.

Он дразнит этим сном зеленым,

Он черным усом мне грозит,

И жмется лошадь по уклону

И настороженно храпит.

И всё мне кажется, что сплю я,

Мне снится битвы темный зов,

Как вечер пышного июля

Томит волной предгрозовой.

Земля и небо страшно разны,

Лежу на дряхлом блиндаже,

Вот в стройность мыслей безобразно

Ворвались строфы Беранже.

Мне книга не прикажет грезить —

Я слишком густо загорел,

Я слишком мысли ожелезил,

Я слишком в этом преуспел.

И, может быть, уже возмездье

На полдороге, как заря.

Шрапнели черные созвездья

Ударят в спину дикаря.

Трубачами вымерших атак

Трубят ветры грозные сигналы,

И в полях, я чую через мрак,

Лошадей убитых закачало.

Вновь дорога — рыжая петля,

И звезда — как глаз противогаза.

Распласталась чуждая земля,

Расстелилась пестрой, как проказа.

Я забыл, зачем железный зов

Жалобно визжал в многообразье.

Вязы придорожных берегов

Плачут грязью.

Я забыт в этом мире покоем,

Многооким хромым стариком;

Никогда не молюсь перед боем,

Не прошу ни о чем, ни о ком.

И когда загорится граната

Над кудрями зелеными рощ,

Принимаю страданье, как брата,

Что от голода долгого тощ.

Только я ожидаю восхода

Необычного солнца, когда

На кровавые нивы и воды

Лягут мирные тени труда.