Все вихри принялись толочь

Холмов окрестных плечи,

Я Сплит увидел в бурю, в ночь —

В домах горели свечи,

Оборванные провода,

Звон стекол, стоны сада, —

Как будто я привез сюда

Твой черный мир, блокада!

Еще я слова не сказал,

С молчаньем зала споря,

Врывались в полутемный зал

Рыданья гор и моря.

Как будто выла вся земля

О всех сынах убитых,

И моря пенные поля

Несли цветы на плиты.

Как будто, воскресив войну,

В горах бои гремели,

Шли в море корабли ко дну

Под белый лязг метели.

Горели свечи всё ясней,

Я в сумраке размытом

Увидел лица, как во сне,

Мужчин и женщин Сплита.

Увидел губы щек бледней,

Глаза как небылицы,

И чем-то близки были мне

Родные эти лица.

Увидел, как горят глаза,

По лицам тени кружат…

«В такую ночь о чем сказать?»

— «О Ленинграде, друже».

И ожил в Сплите город мой,

Не стало расстояний,

Как будто я пришел домой

Из боевых скитаний

И должен правду всю сказать

Перед семьей родною,

Как свет свечи, торжествовать

Над бурей за стеною.

Я видел бурю братских глаз,

Подернутых туманом,

Я счастлив был, что мой рассказ

Рассказан над Ядраном.

Как будто он с другой планеты,

Мой Сплит дневной пришел сюда,

Я окружен стихией света,

Вчерашней бури нет следа.

Как берег, галькою хрустящий,

И Сплит сейчас какой-то свой,

Какой-то легкий, настоящий

И ослепительно живой.

В нем вьются улицы, как лозы,

Украшен вход, раскрашен свод,

Как будто Сплит не знает прозы,

А стих, как песню, он поет.

Палаты римского тирана

Времен засыпаны золой,

В колонны Диоклетиана

Судьба вписала дом жилой.

И этот дом подобен чуду

Между разрушенных палат —

А звезды красные повсюду

О новом Сплите говорят.

Запенив море под Макарской,

Там, где Биокова гора,

Флот партизанский, пролетарский

Ломает пены веера

И, гордый, входит в гавань Сплита —

Сигналов живопись тонка.

Их светом жгучим перекрыты

Все Сплита темные века.

Меня приветствуют по-русски…

Я узнаю знакомый дом.

Здесь жил я, в этом доме узком,

Когда-то русским моряком,

Что был Суворову знаком…

И вновь я здесь — не в жажде славы,

Лишь сердцем сердцу говоря, —

И вновь корабль моей державы

Идет в грядущего моря!

Все мачты выходят из мрака.

Снастей паутина легка.

Качаются тени трабакул[47]

На белых камнях городка.

Сидят партизаны в кафане[48],

Рассказано всё уж сполна.

Вино постарело в стакане,

Тень мачты дошла до окна.

Здесь жить начинают сначала,

Придя из пещер и кают,

На белых камнях у причала

Рыбачки-подруги поют.

Поют о геройстве и братстве,

На лицах — серебряный свет;

Всё есть в этом лунном богатстве —

А вот городка только нет.

Он бомбами весь разворочен,

Печально и страшно ему —

Лишь тени трабакул полночных

Качаются в лунном дыму.

Этот пасмурный день,

Мокрый снег над приморской долиной,

Этот маленький Сень,

От которого только руины.

Он не прятался в тень,

Когда смерть шла горами родными,

Этот маленький Сень,

Населенный людьми непростыми,

Что сошлись невзначай,

Словно в гости пришел я к соседям.

Пьют без сахара чай

И на дружеской молвят беседе,

Что их Сень как погост,

Но что сенцы не просто славяне,

Что они — аванпост

Всеславянский сейчас на Ядране.

Словно перья орла,

Темнота их одежд волновала,

Это бедность была,

Что богатства души не скрывала.

Я смотрел в простоте,

Все их речи высокие слыша,

На развалины стен,

На дырявые стены без крыши.

Высока и пряма,

Тут хозяйка в беседу вступила:

«Я по-русски сама

Уже Ленина том изучила!

Мы страны молодой,

Югославской Республики дети,

Мы под красной звездой,

Нету силы сильнее на свете…»

Я на сенцев взглянул —

Кто лукаво дымил самосадом,

Кто смотрел в вышину

Голубым понимающим взглядом.

Этот пасмурный день

Засиял мне под снежным забралом,

Этот маленький Сень

Не таким показался мне малым!

Здесь любят в приморском народе

Всю душу в веселье бросать.

Танцуя, по залу проходит

Иванка, рыбачка, краса.

Что ей до корабликов малых,

Висящих на синей стене,

Картинок зеленых и алых,

Где море лесов зеленей!

Запомни ее вот такою —

И взгляд, и плеча поворот,

Как сильной и тонкой рукою

Стакан с далматинским берет.

С улыбкой, на вызов похожей,

Она выпивает до дна,

И светится золотом кожа

От черного глянца вина.

И маленькой влажной ладонью

Касается смуглого лба,

И пляска — опять как погоня,

И вечер — опять как судьба.

Ей любо, как в море полночном,

И дышат страстей паруса

В широко раскрытые очи —

Иванка, рыбачка, краса!

Ночь ослепительна была,

И море белого стекла

Почти звенело под луною,

А нынче хлябь с ума сошла,

Зеленой валится стеною

И мглою берег оплела.

И мы летим, как кегли в ящик,

И хлябь растет над головой;

А я всех чувств душеприказчик

На этой яхте кочевой.

Вся пеной палуба покрыта,

И мы летим по зыби дней…

Кто дал ей кличку: «Амарита»?

Свобода — вот названье ей.

Гудит волна в наш борт смоленый,

Но душу веселит она,

Та, поперек волны зеленой

В полоску, снега белизна.

Она натянута, как струны,

Меж морем, бреда зеленей,

И небом, низким и чугунным,

И ждет, чтоб кто сыграл на ней.

Что ж, Печо, правь к Омышу, к Плоче,

Правь через Врульскую дугу,

Пусть будем там к утру иль к ночи,

На дне иль всё ж на берегу.

Но будет, Печо, время, знаем,

Мы сами здесь — назло врагам —

Такую песню волн сыграем,

Что все запляшут берега!

Не падал я на эти скалы,

Мой парашют не плыл в огне;

Цветных шелков комок усталый

Горел в закате только мне.

Морским я не был партизаном,

Не шел от Корчулы до Вис,

Но облик моря долгожданный

Давно над строками навис.

Дубровник! Я тебя не предал

В ночи осадной, неживой,

Я пел Шибенику победу

В далекой битве над Невой.

Далмация! Ты в дикой раме,

Горючим травам всё равно,

Где камни смешаны с гробами,

Где всё огнем обнажено.

Далмация! Ты в дивной раме,

Где горы с морем заодно,

Где самый воздух — синий пламень,

Земля — как терпкое вино.

Платками черными поминок

Ты говоришь мне, победив,

И смехом юных далматинок,

И вечной строгостью олив.

Ты говоришь мне волн накатом,

И волны те — как твой народ,

И неба огненным плакатом,

Что здесь грядущее живет.

Что я скажу? Что я отвечу

Тебе, Далмация, одной?

Подходит жизни теплый вечер,

И в этот вечер — ты со мной!

Вечерняя Босна[49],

Костер над дорогой,

Немного морозно

И грустно немного.

Мы едем холмами,

Жилья не встречая,

А легкое пламя

Струится, качаясь.

То кажется русым,

То синим на миг…

Стоит среброусый

Боснийский мужик.

Чарыки простые,

Тулупчик, мешок.

Какие костры он

Когда-то зажег!

Отсюда, остры

И страшны потому,

Светили костры

В европейскую тьму.

Их кровью своей

Разжигал, не тужил,

Боснийских полей

И лесов старожил.

И с ними в просторе

Стояли костры

Охриды, Приморья

И Черной Горы.

В те ночи бесправья,

В те черные дни

С высот Югославии

Светили огни

Востоку в ответ,

Где в потоках огня

Шел яростный свет

Сталинградского дня.

…Чуть грустная Босна,

И на́ сердце строго,

Немного морозно,

Костер над дорогой

То кажется русым,

То синим — от хмури.

Мужик среброусый

Там трубочку курит.

Он курит, довольный,

Что правды достиг,

Великий и вольный

Боснийский мужик.

Им, помнившим Днепр и Ингулец,

Так странно — как будто всё снится —

Лежать между радостных улиц

В земле придунайской столицы.

Смешались в их памяти даты

С делами, навек золотыми;

Не в форме советской солдаты

Как братья стояли над ними.

И женщины в черном поспешно

Цветами гробы их обвили

И плакали так безутешно,

Как будто сынов хоронили.

И юные вдовы Белграда

Над ними, рыдая, стояли,

Как будто бы сердца отраду —

Погибших мужей провожали.

Страна приходила склоняться

Над их всенародной могилой —

И — спящим — им стало казаться,

Что сон их на родине милой,

Что снова в десантном отряде,

Проснутся и в бой окунутся,

Что снится им сон о Белграде

И трудно из сна им вернуться.

Серый бархат платанов Загреба,

Вы, косматые арки листвы,

Я жалею, что с вами я не был

По весне, когда веселы вы,

Когда пляшете в города шуме,

В хороводе холмов,

От дыханья земли обезумев,

Пред толпой удивленных домов.

Я уеду, но что расстоянья?

Всё равно вас с собой увезу,

Всю косматость и всё бормотанье,

Всю уснувшую в листьях грозу.

На коре вашей серой и славной

Пятна черные — в память векам,

Словно траурный креп нарукавный

По бойцам, по своим землякам.

В зимних сумерках шепчете разом,

Что весна ваша вновь впереди,

Что таким же вот вечером Назор[50]

К партизанам в Бихач уходил,

А вернулся осенней порою,

В ликованье победной зари,

Что плясали вы все, как весною,

Но что это нельзя повторить.

Любляна, Любляна, Любляна,

Не знаю я город такой,

Но помню я вечер румяный

И песни, что пелись тобой.

Но помню я вечер веселый

Совсем непонятной зимы,

Болгарии белые села

В дороге, где встретились мы,

И песен ликующий воздух,

Словенскую легкую речь,

И голос, что может и звезды

С собою в дорогу увлечь.

Расходятся в мире дороги,

Звучат по-иному сердца,

И мы у судьбы на пороге

Не знаем дорог до конца.

В снегу ли, в цвету ли поляны,

И в том или в этом году,

Любляну, Любляну, Любляну

Я все-таки в мире найду.

На твой опьяняющий голос

Приду я на радости дней,

Чтоб сердце мое раскололось

В восторге от песни твоей.

Мне снится, или это снег,

            В Любляне — снег?

Иль я, несчастный человек,

            Шепчу во сне?

Иль это снег лежит кругом,

            Как счастья знак?

Приходит счастье в каждый дом

            Как бы не так!

Нет, это сон, что снег кругом,

            Что бел ручей,

Что девушка спит на моем

            Плече.

Очнулся я и вижу: снег,

            В Любляне — снег,

Так с гор мы ехали во сне

            И — целый век.

Нет, это правда — снег кругом,

            Замерз ручей,

И сладко спишь ты на моем

            Плече.

Нет, правда — белые кусты

            Со всех сторон…

Любляна, снег, и ночь, и ты —

            Вот это сон!

В оснеженной вечерней Любляне

Черный шелк твои плечи сковал.

Освещенная рампы огнями,

Ты глядишь в очарованный зал.

Он тебе рукоплещет прилежно,

Ты — русалка в подводном саду,

И тебе улыбается нежно

Эта девушка в пятом ряду.

Приглядись к ней не так, как другие,

Встав у рампы на самом краю,

Узнаешь ты черты дорогие —

Партизанскую песню свою.

Ту, с которой так долго дружила.

Вот она — и опять на лету,

Черной ласточкой вновь закружила

И пошла, и пошла в высоту.

Уж не стены — ночная завеса.

Уже блещут не люстры — костры.

Братья мертвые вышли из леса

На полночную песню сестры.

И, пожарами дальними вея,

Ночь уводит от гибели прочь.

Ты у рампы стоишь, розовея.

Черный шелк — как беззвездная ночь.

Ты проснулась. Рассвета оттенки,

И на улице дождь моросит.

В твоем домике тихом на стенке

Партизанская куртка висит.

А какое озеро! Голубое озеро.

            Остров — и на башне

            Колокола медь,

И туда тропою козьей

            Ходят, чтоб на счастье

            В эту медь звенеть.

Легкое, лукавое, голубое озеро,

            У тебя на башне

            Приручена медь —

Счастье это медное над тропою козьей,

            Тихое, нестрашное,—

            Не хочу иметь.

Ты послушай, ясное, голубое озеро,

            Всё начни сначала,

            Почерней волной,

Чтоб, как буря колокол полночью некозьей,

            Страсть меня качала

            И звенела мной!

Вот дом: здесь любили и грезили,

И вот — колыбель под рукой,

Быть может, рождалась поэзия

Вот именно в зыбке такой.

Весь дом, как бессмертия улей,

Портреты — поблекли они,

Поэзия, может быть, — Юлия,

Попробуй возьми, догони.

Твой стих был и пылок и розов,

А Юлия всё же ушла.

Вы умерли. Дней наших проза

Вас снова друг с другом свела.

Вот тексты прославленной «Здравицы»

Поэзию в люди несут,

Сегодня внезапно понравится

Она в партизанском лесу.

Гравера, от пороха пьяного,

Трезвит этих строк новизна,

И вот уже издана заново

Под треск автоматов — она.

Атаки ее не согнули,

И песня спешит в вышину…

Поэзия, нет, ты не Юлией

Вернулась в родную страну.

Сегодня стихи в карауле,

Сегодня в бою им почет,

А Юлия, Юлия, Юлия?

А Юлия снова уйдет!

Партизан шумадийский сидит на Зверинской,

В Ленинграде, и песни поет,

Как их пели под Брянском и пели под Минском —

Там, где был партизанский народ.

А Шумадии чащи лесные — краса их —

Эти песни любили до слез,

И качаются сербские буки, касаясь

Светлопесенных русских берез.

Здесь лесов шумадийских гвардейское право

О себе говорить, потому

Что Нева здесь сливается с синей Моравой,

Чтобы течь по пути одному.

Мы такую хлебали смертельную вьюгу,

Добывая победу свою,

Мы, как братья, стояли на страже друг друга,

Помогая друг другу в бою.

Потому что фашист, сербской пулей пробитый,

Над Невой не вставал из могил,

Потому что фашист, над Невою убитый,

Шумадийским лесам не грозил.

Мы об этом поем в Ленинграде полночном,

Миру ясно, о чем мы поем.

Долго жили мы только приветом заочным,

А сегодня — сошлись за столом!

После бури, после мрака,

Где ревел простор земной,

Мы в селенье Филипп-Яков

Повстречались с тишиной.

Здесь и рощи полусонны,

И дома по сторонам.

Вот кувшин воды студеной

Девушка выносит нам.

Мне почудилось, что долго,

Долго, долго будет так:

Камень белый, полдень колкий,

Лист пожухлый на кустах.

И над плавными волнами

Будет небо голубеть,

Чуть тревожными глазами

Будет девушка смотреть.

Прядь откидывая резко,

Будет бусы колыхать,

Так же будет занавеска

В белом домике играть.

Жажду я хочу иную

Утолить — ее одну, —

Пить, как воду ледяную,

Эту мира тишину.

Пить глотками, пить большими,

Не напьешься ею, брат,—

Так губами молодыми

Час затишья пьет солдат.

Пьет между двумя боями

Тишину, как синий сон,

Пересохшими губами,

Всем на свете увлечен:

Теплой рощей полусонной,

Легким небом без конца,

Этой девушкой, влюбленной

В неизвестного бойца!