Крутой тропою — не ленись —

К лесам таврарским подымись,

Взгляни в открывшуюся высь —

И ты увидишь наяву

Не снившуюся синеву.

Не позабыть, пока живу,

Долин сванетских синеву.

Перед такою синевой

Я был когда-то сам не свой.

Перед такою синевой

Встань с непокрытой головой…

Я снова посетил Донгузорун,

Где лед светил в реки седой бурун.

Остры, свежи висели вкруг снега,

Я видел: жизнь моя опять строга,

И я опять порадовался ей,

Что можно спать в траве между камней,

И ставить ногу в пенистый поток,

И знать тревогу каменных берлог.

В глуши угрюмой, лежа у костра,

Перебирать все думы до утра.

И на заре, поднявшись на локте,

Увидеть мир, где все цвета не те…

…Намеченный смело

Над зыбью полей

Светящимся мелом

По аспидной мгле…

Вычерчивал мастер

Во весь небосклон

Его, как на части

Разбившийся сон.

Чертил он и правил

Снега, как рассказ,

И гору поставил

И вывел на нас.

И падал кусками

И сыпался мел,

Но гору на память

Он кончить сумел!

Как будто затяжным прыжком

Лечу и дух мне захватило,

И тянет вниз пространства сила

На камни, вставшие кругом.

Над темным кратером безмерным,

В зеленом трепете неверном —

Гранит со снегом пополам —

Вечерний высится Хулам.

Над скал воинственными лбами

Туманов белых вьется прядь,

Ожесточись, как этот камень,—

Что можешь сердцем ты сказать?

Пока горят лучи скупые,

Запоминай, окаменев,

Природы игрища слепые —

Преображенный в камни гнев!

В день позднего лета,

            Жуя алычу,

Мы возле Душета

            Шли вверх по ручью.

Он, розовой, красной

            Водой шелестя,

Резвился, прекрасный,

            Предгорий дитя.

Бежал он прилежно

            И маленьким ртом

Рассказывал нежно

            О самом простом.

Весь полон спокойным

            И детским огнем…

…Душетская бойня

            Стояла на нем.

Горных рек нескончаемый гул,

Пред которым я вечно в долгу.

Он в крови моей, в сердце моем,

С этим гулом мы вместе умрем.

Голубая вода Теберды,

Знал я реки, что были горды,

Их надменный и грозный язык

Я читать с увлеченьем привык.

Знал я тихие воды, что шли,

Как спокойные думы земли.

Стал теперь я и прост и жесток:

Я люблю безыменный поток.

С ледяной он сбегает коры

Безызвестной высокой горы.

Он ворчать свои мысли привык;

То седеет он, точно старик,

То в его молодые глаза,

Удивляясь, глядится гроза.

И пастух на его берегах

Запевает о прошлых веках.

И поет, проходя, пешеход

Про бессмертный советский народ.

И поет альпинист молодой

О вершинах, склонясь над водой.

И поет про девичьи сны

Ему девушка горной страны.

И потоку великая честь —

Через жизнь эти песни пронесть.

Женщина в дверях стояла,

В закате с головы до ног,

И пряжу черную мотала

На черный свой челнок.

Рука блеснет и снова ляжет,

Темнея у виска,

Мотала жизнь мою, как пряжу,

Горянки той рука.

И бык, с травой во рту шагая,

Шел снизу в этот дом,

Увидел красные рога я

Под черным челноком.

Заката уголь предпоследний,

Весь раскален, дрожал,

Между рогов аул соседний

Весь целиком лежал.

И сизый пар, всползая кручей,

Домов лизал бока,

И не было оправы лучше

Косых рогов быка.

Но дунет ветер, леденея,

И кончится челнок,

Мелькнет последний взмах, чернея,

Последний шерсти клок…

Вот торжество неодолимых

Простых высот,

А песни — что? Их тонким дымом

В ущелье унесет.

Здесь ночи зыбкие печальны,

Совсем другой луны овал,

Орлы, как пьяницы, кричали,

Под нами падая в провал.

И взмах времен глухих и дерзких

Был к нашим окнам донесен,

Перед лицом высот Кегерских

Гулял аварский патефон.

Тревогу смутную глушили

И дружбой клялись мы навек,

Как будто все мы в путь спешили,

Как будто ехали в набег.

Из пропасти, как из колодца,

Реки холодной голос шел:

«Не всем вернуться вам придется,

Не всем вам будет хорошо…»

А мы смеялись и болтали

И женщинам передавали

Через окно в кремнистый сад,

Огромной ночью окруженный,

Стаканы с тьмой завороженной,

Где искры хитрые кипят.

Где Шахдаг пленяет душу,

Я привстал на стременах:

Ходят женщины Куруша

В ватных стеганых штанах,

В синем бархате жилеток,

В самотканом полотне,

И лежат у них монеты

На груди и на спине.

С чубуком стоят картинно

У оград и у ворот,

И мужской у них ботинок

Женской обувью слывет.

Их бровей надменны дуги,

Хмурой стали их рука,

И за ними, словно слуги,

Бродят стаей облака.

Гость иной, поднявши брови,

Их усмешкой поражен,

Скажет: нету жен суровей

Богатырских этих жен.

Нет, предобрые созданья

В ватных стеганых штанах

Украшают мирозданье

Там, где высится Шахдаг.

Тараторят понемножку,

Носят воду над скалой,

Из кунацкой за окошко

Облака метут метлой.

И они ж — под стать лавинам,

В пропасть рвущимся коням,

И страстям — неполовинным,

Нам не снившимся страстям!

Шел снег всю ночь, и утром в свете ржавом

На всем хребте торжественность лежала,

Как будто зубья, башни, клювы, шпили

Впервые здесь зеленый воздух пили,

Как будто снег просыпал свой избыток

На те места, что летом были скрыты,

Чтоб на уступе даже самом малом

Ночной пурги хотя бы горсть лежала.

В долинный мир от тех безмолвии львиных

Торпедой пыльной двинулась лавина,

И среди трав, подвешенных в просторе,

Она пробила облачное море,

Пред ней в лесах, где разноцветен лист,

Блеснул огнями красный барбарис.

Где ястреба с глазами одержимых

Метались по кустам неудержимо

И рвали там в траве темнобородой

Перепелов, забитых непогодой, —

Там в дуновенье силы справедливой

Закрыла птиц своей молочной гривой,

Рассыпалась на луга белом блюде,

И только пыль слетела ниже — к людям.

…Так напряженье каменных пород

Преобразило самый вид страданья,

Так мужество по-новому встает,

Когда к нему приходит испытанье.

Так напряженье каменных пород,

Свое страданье передав движеньем,

Слепой несправедливости полет

Наполнило нечаянным значеньем!

Он — альпинист и умирал в постели.

Шла тень горы у бреда на краю.

Зачем его не сбросили метели

Высот Хан-Тенгри в каменном бою,

Чтоб прозелень последнего мгновенья

Не заволок болезни дым,

Чтоб всей его любви нагроможденье,

Лавиной вспыхнув, встало перед ним?

Прости, что я о смерти говорю

Тебе, чье имя полно жизни нежной,

Но он любил жестокую зарю

Встречать в горах, осыпан пылью снежной.

Я сам шагал по вздыбленному снегу

В тот чудный мир, не знавший берегов,

Где ястреба как бы прибиты к небу

Над чашами искрящихся лугов.

Мы знали с ним прохладу сванских башен,

Обрывы льда над грохотом реки,

О, если б он…

                  Такой конец не страшен,

Так в снежном море тонут моряки.

И если б так судьба не посмеялась,

Мы б положили мертвого его

Лицом к горе, чтоб тень горы касалась

Движеньем легким друга моего,

И падала на сердце неживое,

И замыкала синие уста,

Чтоб над его усталой головою

Вечерним сном сияла высота.

Если можно было бы смерть выбирать,

Этим днем все ошибки сгладивши,—

Думаю, что хорошо умирать

На тропе из Жабежа в Адиши.

Там, легко обогнав человеческий рост,

Горных трав золотятся вершины,

Этот луг, до которого ты не дорос,

Он, как младшего брата, обнимет — он прост —

Рост твой двухсполовиноаршинный!

Сказал, взглянув неукротимо:

«Ты нашим братом хочешь быть,

Ты должен кровью побратима

Свое желание скрепить».

И кровью гор, морозно-синей

Кипел ручей, высок и прям.

«Ты, горец, прав! Клинок я выну —

Я буду верный брат горам!

Пускай на рану льет отвесно

Простая горная струя,

Пускай сольется с кровью трезвой

Кровь опьяненная моя».

Ползут по расщелинам колким,

Идут в коридорах опасных

Иль фирном отвесным, тяжелым,

Иль гребнем смертельным и долгим,

В уступах крошащихся, красных

Вбивают крючья на голых,

Нависнувших скалах они.

Герои, безумцы, провидцы!

Потратил я молодость даром:

Не шел я небес рубежами,

Как вы, одержимые высью,

И вот, высотой не богат,

Я вижу и плачу от мысли,

Что путь мой над скалами замер,

Что мой ледоруб не вонзится

Ни в ребра бессмертные Шхары,

Ни в гребень неистовой Шхельды,

Ни в белый, как смерть, Чалаат!

Когда приносят альпиниста —

Обвалом сломана нога, —

Его кладут в траве душистой,

А он тоскует по снегам.

Друзей заботы, полдень чудный —

Всё говорит ему: смирись,

А он всё помнит траверс трудный,

Восторг упорства, лед и высь!

Врубаясь в лед, под воем вьюжным,

С корой морозной на плече,

Они идут веревкой дружной,

Над ними снег дымится, кружит,

Вершина ближе — гребень уже,

Зачем всё это людям нужно —

Блаженный, страшный путь — зачем?

Вершина! Сердце отдыхает,

И странный мир со всех сторон

Лежит под ними, в тучах тает,

И подвиг воли завершен:

Как знать, что он обозначает?

Так, бурей чувств ошеломлен,

Рожденный ночью стих не знает,

Какое утро встретит он,—

Но, жизни радуясь, играет…

Не могу прикоснуться к перу,

Словно полны чернила заклятий,

А в глухом иностранном бору

Лишь о войнах выстукивал дятел.

Только видятся женщины мне

Среди зимней дороги скалистой,

Только дети, упавшие в снег,

Только рощ обгоревшие листья.

И о пепельных, полных седин,

Так пронизанных порохом рощах,

И о людях, молящих воды

За колючею проводкой ночью, —

Что ни скажешь о жизни такой,

Всё не так, и не то, и всё мало —

Всё уж сказано детской рукой,

Из-под снега торчащей на скалах.

Каскад зарей воспламенен,

Летит с горы, гремуч и розов,

Но только ночь — смолкает он,

Жестоким схваченный морозом.

Не шевелясь висит каскад,

Оттрепетавший к полуночи,

Замерзший намертво собрат,

Он вновь с зарей бурлит, как хочет.

И всё не может долететь

До дна глубинного долины,

Он должен ночью леденеть,

Висеть, светясь клинком былинным.

Сейчас он в полдень забурлил,

Вновь хищный камень омывая,

Вот так же песен пенный пыл

Молчаньем память прерывает,

А вспомнит их — они не те,

Они в молчанье отсверкались,

Над ними тучи в высоте

Спеша, как лозунги, менялись.

Он был баварец, булочник простой,

И ездил к нам, любя вершины наши,

Он булки пек, а бредил высотой,

И сон его горами был украшен.

«Откуда страсть, спросите у меня,

У бедняка, чтоб в горы так стремиться…

Я слишком много пекся у огня,

Мне хочется немного охладиться».

…И крепко спит он в яме ледяной,

Сжав ледоруб, воитель темнолицый, —

Нанга-Парбат над ним стоит стеной,

Ревнивою сияя крутизной,

Отняв его у мюнхенской девицы.

Давайте бросим пеший быт,

Пусть быт копытами звенит.

И, как на утре наших дней,

Давайте сядем на коней.

И для начала мы лугами

Пройдем широкими кругами,

Огладив шею скакуна,

Проверив, крепки ль стремена,

Взмахнем камчой над конским глазом —

В полет скакун сорвется разом

И ну чесать то вверх, то вниз —

Взлетать с разбега на карниз,

В ручей с карниза, пену взмылив,

А в травах что-то вроде крыльев

Летит зеленою парчой

Под обалдевшей алычой.

В камнях, над гривой не дыша

Прошепчешь: «Ну, прощай, душа!» —

И — нет камней, лишь плеск в ушах,

Как птичьи плески в камышах.

А ты забыл, что хмур и сед

И что тебе не двадцать лет,

Что ты писал когда-то книги,

Что были годы, как вериги,

Заботы, женщины, дела,—

Ты помнишь только удила,

Коня намыленного бок,

И комья глины из-под ног,

И снежных высей бахрому

Навстречу лёту твоему…