— Антип! — закричал кто-то пронзительно-тонким голосом.
Антип вскочил, как ужаленный. А?!.
Возле никого не было.
Холодная река, берег, длинно протянувшаяся над горизонтом белесая полоса выступали из редеющей мглы.
Пассажиры, разбуженные предутренним холодом, подымались с заспанными, в красных рубцах, лицами, потирая руки, поеживаясь, греясь движением.
Пароход шел поперек, и берег плыл по воде ближе, ближе, и вода, холодно поблескивая, влажно лизала темные столбы пристани.
Когда навалились и положили сходни, Антип перекинул опустевший мешок через плечо и пошел. Он пошел спокойно и уверенно, как будто ничего не случилось и все шло, как надо. Он прошел по гнущимся сходням до конца, и пароход как тяжело давивший кошмар, остался позади. Матрос, стоявший у конца сходен, загородил дорогу и оттолкнул его назад.
— А?.. Ты чего, милый человек?.. — удивленно и добродушно ухмыляясь, спросил Антип.
— Ступай... ступай назад... ступа-ай! — и матрос продолжал толкать его до самого парохода.
Та привычка, которая пятнадцать лет гоняла Антипа между каменными немыми громадами, погнала его без сопротивления на пароход. Антип шел, ухмыляясь и бормоча:
— Оказия... Што тако?.. А?
Отвалили. Пристань поплыла прочь.
Первые лучи глянувшего из-за синей тучи солнца холодно блеснули по воде. И, в странной связи с ними, по палубе пронесся крик ужаса многих человеческих голосов:
— A-а!.. гляди, гляди!
Фигура с насмешливо оттопыренным назади полушубком мелькнула за борт. Все кинулись к борту, перегнулись, жадными глазами ловя расходящийся по воде и убегающий от парохода круг. Погрузившись краем, плыла шапка, так же убегая назад от парохода.
— Гляди, гляди!.. Вон он... бьется, сердешный, к берегу...
Колеса оглушительно заработали назад. Матросы рвались как бешеные, спуская шлюпку.
Мешок тянет...
— Да где?..
— Вон он... волоса моет...
— Кончено!.. Шабаш!..
— Опять выплыл... вон он...
— О господи!..
Сдавленный пар, дрожа, оглушительно шипел. Истерический бабий крик визгливо метался по пароходу. Плакали дети.
На прыгавшей под ногами лодке матросы, задыхаясь и рискуя каждую минуту опрокинуться за борт, ловили что-то баграми в весело колеблющейся воде.
Уже высоко поднялось солнце, когда пароход пошел дальше. На палубе стояло возбуждение и беспокойный говор. Матросам нельзя было показываться.
— Ишь отъелся, идол пузатый!..
— Морда скоро треснет... Людей топите, на этом и жируете!..
— Сволочи!
— За что человека утопили!.. За девять гривен? Чтоб вам ни дна ни покрышки!..
— И-и, проклятые!.. Как вы на свет-то божий смотреть будете... анахвемы!..
Работали колеса. Дышала труба. Светило холодное солнце. Убегала назад сердитая река, и все бежал вперед синий горизонт, дальние деревни, мельницы, зубчатая лента синеющего леса.