— Вы обещали историю рассказать! — закричали школьники, когда уроки кончились.

— Ах да, — вспомнил учитель Так-Так. Он захлопнул журнал и прошелся по классу.

— Когда-то отец подарил мне глиняную дудочку… Я был тогда школьником, совсем как вы.

— Не может быть! — вставил Фок. — Вы, учитель, были школьником?

— Честное слово, — серьезно ответил учитель. — Так вот, отец подарил мне глиняную дудочку, объяснил, что называется она окариной. И показал, как играют на ней.

Дудочка-окарина была гладкая, покрытая черной блестящей глазурью. В ней было десять отверстий — по одному на каждый палец. Я мало-помалу выучился играть на своей окарине.

— Красиво она играла? — спросила Ленточка.

— Как вам сказать… — задумался учитель. — Я ведь не был настоящим музыкантом, да никто и не учил меня. Мне нравилось, что звук окарины похож на голос кукушки и что вечером дудочка поет не так, как утром. Голос у нее был не слишком громкий и никому не мешал. Отец любил слушать, как я играю. Он приходил вечером с работы, ложился на диван, а ноги закидывал на табурет. Прямо в сапогах. Да, он за день уставал, и мать не ругала его.

Я брал окарину и наигрывал любимую музыку отца — веселую песенку про осенний вечер, про то, как трещат поленья в печке, а дождь и ветер, понимаете, напрасно стучатся в стекло.

Я играл и играл эту песенку, а сам все смотрел на отца. Как сейчас вижу, он лежит на спине, подложив ладони под голову. От его черной макушки до носков сапог было так далеко! Он был большой, мой отец. И я… как бы вам сказать… любил его. Что ты хочешь спросить?

— Все дети должны любить своих родителей, — сказал Ушастик и спрятал записную книжку, куда заносил разные умные мысли.

— Должны… Хорошо бы! — ответил учитель Так-Так. — Понимаешь, ведь у всех людей на земле были родители. Но мы с отцом были еще и друзьями. Бывало, только увижу отца у калитки, тут лее бросаю игру с мальчишками и бегу домой. Конечно, я знал — ему захочется со мной потолковать или просто помолчать, а рано утром отец снова уйдет на работу.

Потом я вырос. Даже отцовские сапоги стали мне жать.