В шесть часов того же вечера Маркхэм созвал еще одно неофициальное совещание в клубе «Стайвесант». На нем присутствовали не только инспектор Моран и Хис, но и старший инспектор О’Брайен, который заехал к нам по пути с работы[86].

В тот вечер газеты в своей критике полиции были беспощадны. После консультации с Хисом и Доремусом окружной прокурор объяснил репортерам смерть миссис Грин как «результат передозировки стрихнина, стимулирующего средства, которое она регулярно принимала по указанию лечащего врача». Свэкер сам отпечатал несколько экземпляров официального заявления, чтобы в формулировку не вкралась ошибка. Заканчивалось оно словами: «Доказательства, что это не было ее трагической оплошностью, отсутствуют». Но, хотя журналисты опирались на отчет Маркхэма, они добавили кое-что от себя, намекая на предумышленное убийство, и у читателей не осталось сомнений относительно реального положения вещей. Неудавшаяся попытка отравления Ады хранилась в строжайшем секрете, однако болезненное воображение общественности было и без того распалено до почти беспрецедентного уровня.

Бесплодные усилия по поиску убийцы уже заметно вымотали Маркхэма с сержантом. И с одного взгляда на инспектора Морана, когда он тяжело опустился в кресло рядом с окружным прокурором, было ясно, что его привычное самообладание уступило место беспокойству. Даже Вэнс казался сверх обычного напряженным, хотя в его случае речь шла скорее о нетерпеливой настороженности, нежели тревоге.

Как только мы собрались, Хис кратко изложил ход следствия и перечислил принятые меры предосторожности. Затем, опережая возможные комментарии, он повернулся к старшему инспектору О’Брайену:

– В обычном случае, сэр, мы бы занялись стандартными действиями. К примеру, прочесали бы дом на предмет оружия и яда, как делают в комнатах и небольших квартирах, – протыкая матрасы, разрезая ковры и простукивая стены. Но у Гринов обыск занял бы пару месяцев. И даже если бы мы все это нашли, что толку? После смерти Честера и Рекса можно было арестовать остальных и допросить с пристрастием. Однако всякий раз, когда мы кого-то как следует потрясем, газеты поднимают страшный шум. Связываться с такой семейкой, как Грины, небезопасно. У них слишком много денег и связей. Они выставят целый батальон прожженных адвокатов, которые затаскают нас по судам и бог знает что еще. А если просто задержать их как важных свидетелей, они выйдут через сорок восемь часов по постановлению habeas-corpus[87]. Можно посадить в особняке несколько дюжих ребят. Но нельзя же держать гарнизон там вечно, а как только их отзовешь, грязное дело продолжится. Поверьте, инспектор, проблем у нас предостаточно.

О’Брайен крякнул и дернул себя за седые подстриженные усы.

– То, что говорит сержант, – истинная правда, – заметил Моран. – Мы лишены большинства привычных методов расследования. Налицо внутрисемейное преступление.

– Более того, – добавил Вэнс, – преступление с тщательно выверенным замыслом, который спланирован до мельчайших деталей, и где на все случаи есть первоклассное алиби. На кон поставлено все, даже сама жизнь. Только невероятная ненависть и безумная надежда могли вдохновить на такие преступления. А против этих качеств, знаете ли, обычные превентивные меры совершенно бесполезны.

– Семейное дело! – веско повторил О’Брайен, который все еще обдумывал сказанное инспектором Мораном. – Семьи-то, как я вижу, осталось всего ничего. По-моему, ее пытается истребить кто-то со стороны. – Он хмуро посмотрел на Хиса. – Что вы предприняли в отношении слуг? Их вы допрашивать не боитесь, я надеюсь? Давным-давно могли арестовать кого-нибудь и хотя бы на время заткнуть глотку газетчикам.

Маркхэм немедленно заступился.

– Я несу полную ответственность за любую кажущуюся халатность сержанта. Пока я занимаюсь этим делом, никто не будет арестован, просто чтобы успокоить прессу, – сказал он с холодным упреком и добавил уже мягче: – Нет ни малейших указаний на причастность кого-либо из прислуги. Горничная Хемминг – безобидная религиозная фанатичка и, в силу умственного развития, абсолютно не способна спланировать подобные преступления. Я разрешил ей сегодня уволиться…

– Мы знаем, где ее найти, инспектор, – поспешно добавил Хис, предвосхищая неизбежный вопрос.

– Что до кухарки, – продолжал Маркхэм, – она тоже вне серьезных подозрений, так как по складу характера совершенно не подходит на роль убийцы.

– А дворецкий? – желчно спросил О’Брайен.

– Спроут служит в семье тридцать лет и даже получил крупную сумму по завещанию Тобиаса Грина. Если бы у него были причины уничтожить Гринов, он не стал бы дожидаться старости. – На секунду Маркхэм задумался. – Однако должен признать, что есть в сдержанности этого старика что-то необычное. Не могу отделаться от мысли, что он знает гораздо больше, чем рассказывает.

– То, что вы говорите, Маркхэм, верно, – заметил Вэнс. – Но Спроут никак не подходит для этой преступной вакханалии. Он слишком тщательно все обдумывает, слишком осторожен и в душе крайне консервативен. Он заколет врага, если будет уверен в полнейшей безнаказанности, но ему не хватит мужества, воображения и стойкости, чтобы спланировать жестокую расправу. Он слишком стар – слишком… Ну, конечно!

Вэнс наклонился вперед и решительно стукнул рукой по столу.

– Вот что постоянно ускользало от меня! Энергия жизни! За этими преступлениями – огромная, гибкая, самоуверенная энергия жизни: крайняя жестокость в сочетании с отвагой и дерзостью, неустрашимый и безрассудный эгоизм, непоколебимая вера в собственные силы. Признаки молодости с ее амбициями и предприимчивостью, которая не задумывается о цене и опасности… Нет. Куда уж Спроуту…

Моран беспокойно пошевелился в кресле и повернулся к сержанту.

– Кого вы послали в Атлантик-Сити следить за Сибеллой?

– Гилфойла и Мэллори, двух наших лучших ребят. – Хис улыбнулся с жестоким удовлетворением. – Никуда она не денется. И ничего такого не выкинет[88].

– А доктора Вонблона вы, случайно, своим вниманием не охватили? – небрежно спросил Вэнс.

Хис снова ответил лукавой улыбкой.

– За ним «хвост» со дня смерти Рекса.

Вэнс посмотрел на него с восхищением.

– Я определенно становлюсь вашим поклонником, сержант, – вполне искренне, несмотря на шутливый тон, сказал он.

О’Брайен задумчиво склонился над столом, стряхнул пепел с сигары и перевел угрюмый взгляд на окружного прокурора.

– А что вы наплели газетам, мистер Маркхэм? Вы намекали, что старуха сама приняла стрихнин. Это утка, или на самом деле есть какие-то доказательства?

– Боюсь, никаких, инспектор, – ответил Маркхэм с искренним сожалением. – Эта теория никак не согласуется с отравлением Ады, да и со всеми остальными фактами, если на то пошло.

– А я вот не уверен. Моран сказал, что вы подозревали старую даму в симуляции паралича. – О’Брайен пошевелился и вытянул в сторону Маркхэма короткий толстый палец. – А что, если она убила троих детей, украла две дозы яда, для двух остающихся в живых дочерей, затем дала младшей морфий, и оставалась всего одна доза… – Он замолчал и многозначительно прищурился.

– Понимаю, – сказал Маркхэм. – То есть она не рассчитывала, что под рукой окажется врач и спасет Аду, и, потерпев неудачу, решила, что игра окончена, и сама приняла стрихнин.

– Вот именно! – О’Брайен стукнул кулаком по столу. – Вполне логично. И главное, это значит, что дело раскрыто, понимаете?

– Теория, безусловно, логичная, – тихо протянул в ответ Вэнс. – И все же факты укладываются в нее слишком хорошо. Этакая идеальная версия, которая сразу приходит на ум, словно ее подготовили специально для нас. Мне представляется, что кто-то хочет убедить следствие в этой логичной и разумной теории. Вообще-то, инспектор, миссис Грин была, может, и жестокой, но отнюдь не склонной к суициду.

Пока Вэнс говорил, Хис вышел из комнаты. Несколько минут спустя он вернулся и прервал пространную сердитую речь О’Брайена в защиту версии самоубийства.

– Спорить больше не о чем. Я только что говорил по телефону с доктором Доремусом. Он закончил вскрытие: мышцы старой дамы совершенно иссохли и одряхлели, у нее не было ни малейшего шанса даже пошевелить ногами, не то что ходить на них.

Первым оправился от изумления Моран.

– Господи боже! Кого же тогда видела в передней Ада?

– В том-то и вопрос! – быстро сказал Вэнс, сдерживая растущее возбуждение. – Если б только знать! Человек, который ночь за ночью читал при свечах в библиотеке странные книги, – ключ к разгадке. Даже если он не убийца…

– Но Ада была так уверена, – возразил Маркхэм растерянно.

– Вряд ли в данных обстоятельствах можно ее винить, – ответил Вэнс. – Это дитя пережило кошмар, и ее состояние не вполне нормально. Кроме того, она, возможно, подозревала свою мать. И если так, то совершенно естественно, что она приняла таинственную фигуру в темной передней за объект своего страха. Весьма часто человек под влиянием испуга искажает реальность, проецируя на нее доминирующий умственный образ.

– Хотите сказать, – спросил Хис, – что она видела кого-то еще и вообразила, будто это ее мать, потому что много думала о старухе?

– Вполне возможно.

– А как же восточная шаль? – возразил Маркхэм. – Ада могла обознаться, но она абсолютно уверена, что видела именно эту шаль.

Вэнс озадаченно кивнул.

– Хороший аргумент. Надеюсь, он станет нитью Ариадны, которая выведет нас из критского лабиринта. Про шаль нужно разузнать подробнее.

Хис тем временем достал блокнот и с хмурой сосредоточенностью листал страницы.

– И не забывайте, мистер Вэнс, – произнес он, не глядя, – про диаграмму, которую Ада нашла в передней у двери библиотеки. Возможно, человек в шали ее обронил и пришел искать, а Ада его спугнула.

– Но тот, кто убил Рекса, – заметил Маркхэм, – забрал и конверт, и, следовательно, у него больше нет причин беспокоиться.

– Наверное, так, – нехотя признал Хис.

– Рассуждать об этом нет смысла, – заметил Вэнс. – Дело слишком сложное, чтобы его можно было распутать, ковыряясь в деталях. Мы должны по возможности установить, кого в ту ночь видела Ада. Тогда перед нами откроется ключевая линия расследования.

– А как мы это выясним, – вмешался О’Брайен, – если Ада единственная, кто видел ту женщину в шали миссис Грин?

– Вы сами ответили на вопрос, инспектор. Нужно поговорить с Адой и попытаться нейтрализовать действие ее страхов. Когда мы объясним, что это не могла быть ее мать, девушка, возможно, что-то вспомнит.

На том и порешили. Когда совещание закончилось, О’Брайен уехал, а мы поужинали в клубе и в половине девятого отправились в особняк.

Ада и кухарка были одни в гостиной. Девушка сидела у камина с перевернутыми обложкой вверх «Сказками братьев Гримм» на коленях, а миссис Маннхайм с ворохом штопки помещалась на стуле у двери. Любопытное зрелище, если учесть строгое соблюдение приличий в доме, и я невольно задумался о том, как страх и несчастья неизбежно стирают социальные различия.

Когда мы вошли, миссис Маннхайм встала и, взяв шитье, хотела уйти. Но Вэнс сделал ей знак остаться, и она без единого звука села.

– Мы снова беспокоим вас, Ада, – начал Вэнс. – Однако вы практически единственная, кто способен нам помочь. – Он ободряюще улыбнулся и мягко продолжил: – Давайте поговорим о том, что вы рассказали нам позавчера вечером…

Она широко открыла глаза и молча ждала в каком-то испуге.

– Вы думаете, что видели мать…

– Но я и видела, видела!

Вэнс покачал головой.

– Нет, ваша мать не могла ходить, Ада. Миссис Грин на самом деле была парализована и беспомощна.

– Тогда… я не понимаю. – В голосе девушки звучало не просто замешательство, а ужас и тревога, как бывает, когда в голову приходит страшная мысль. – Я слышала, как доктор Вонблон говорил маме, что сегодня утром приведет специалиста, чтобы ее осмотреть. Но ночью она умерла. Так откуда вы знаете? Нет, вы ошиблись. Я видела ее. Я знаю, что я ее видела.

Вэнс снова покачал головой.

– Доктор Оппенхаймер не осматривал вашу мать. Это сделал доктор Доремус. Сегодня. И он установил, что миссис Грин многие годы была не в состоянии пошевелиться.

– О! – слабо выдохнула девушка, словно утратив дар речи.

– И мы пришли сюда просить вас воскресить в памяти ту ночь. Может быть, вы вспомните какую-нибудь мелочь, которая окажется полезной. Вы видели фигуру при мерцающем свете спички и легко могли ошибиться.

– Я же была к ней совсем близко…

– В ту ночь, когда вы проснулись и почувствовали голод, вам снилась мать?

Ада слегка вздрогнула и ответила не сразу:

– Не знаю, она мне снилась постоянно с того первого дня, когда кто-то проник ко мне в комнату… Такие ужасные, пугающие сны.

– Этим может объясняться ваша ошибка. – Вэнс секунду помолчал, а затем спросил: – Вы точно помните, что видели на человеке в передней восточную шаль вашей матери?

– О да, – сказала она после легкого колебания. – Это было первое, что бросилось мне в глаза. А потом я увидела лицо…

Тут произошел поразительный, хотя и мелкий эпизод. Мы сидели спиной к кухарке и на какое-то время забыли о ее существовании. Вдруг у миссис Маннхайм вырвалось сдавленное рыдание, а корзинка для шитья упала на пол. Мы инстинктивно повернулись.

– Какая разница, кого она там видела? – спросила женщина безжизненным, монотонным голосом. – Может быть, меня.

– Чепуха, Гертруда, – быстро сказала Ада. – Это была не ты.

Вэнс озадаченно вглядывался в лицо женщины.

– Вы носите шаль миссис Грин, фрау Маннхайм?

– Конечно, нет, – перебила Ада.

– Или вы когда-нибудь ночью тайком читали в библиотеке?

Женщина мрачно подобрала штопку и снова погрузилась в угрюмое молчание. Вэнс секунду пристально ее изучал, а затем повернулся к Аде.

– Кто мог в ту ночь надеть шаль вашей матери?

– Н-не знаю, – пролепетала девушка дрожащими губами.

– Ну же, так не пойдет, – сурово произнес Вэнс. – Сейчас не время никого покрывать. Кто имел привычку носить эту шаль?

– Никто не имел привычки… – Она запнулась и умоляюще посмотрела на Вэнса, но тот был непреклонен.

– Тогда кто, кроме вашей матери, когда-либо ее надевал?

– Если бы это была Сибелла, я бы ее узнала…

– Сибелла? Она иногда брала шаль?

Ада нехотя кивнула.

– Очень редко. Ей… ей она очень нравилась… Ну зачем вы заставляете меня это говорить!

– И вы никогда не видели ее ни на ком другом?

– Нет. Никто ее не носил, кроме мамы и Сибеллы.

Вэнс попытался успокоить девушку ободряющей улыбкой.

– Видите? Все ваши страхи совершенно беспочвенны, – сказал он весело. – Вероятно, в ту ночь в передней вы видели сестру, но поскольку вам часто снились кошмары про мать, то вы решили, что это была она. В результате вы испугались, заперлись у себя и мучились. Как глупо, да?

Немного погодя мы ушли.

– Я всегда придерживался той точки зрения, – заметил Моран, когда мы ехали в центр, – что в состоянии стресса или возбуждения человек не способен понять, что видит. И данный случай – яркое тому подтверждение.

– Поболтать бы кое о чем с этой Сибеллой, – пробормотал Хис, погруженный в свои мысли.

– Не поможет, сержант, – отозвался Вэнс. – В конце вашего разговора тет-а-тет вы будете знать ровно столько, сколько захочет сказать эта юная леди.

Наступившее молчание прервал Маркхэм:

– Что мы теперь имеем?

– То же, что и раньше, – удрученно ответил Вэнс. – Кругом непроглядный туман… И я совсем не уверен, что в передней Ада видела именно Сибеллу.

Маркхэм изумленно посмотрел на него.

– Тогда кто же, ради всего святого, это был?

Вэнс мрачно вздохнул.

– Ответьте мне на этот вопрос, и я смогу завершить всю сагу.

В ту ночь Вэнс писал что-то у себя в библиотеке почти до двух часов.