Когда мы вернулись в комнату миссис Грин, старая дама мирно спала, и ее не стали тревожить. Хис поручил О’Брайен положить ключ на место, и мы сошли вниз.

Хотя часы показывали только начало пятого, город окутали ранние зимние сумерки. Спроут еще не зажигал ламп, и в передней стоял полумрак. В доме царила призрачная атмосфера. Даже тишина давила и, казалось, обличала преступника. Мы направились прямо к оставленным на столе пальто, стремясь как можно скорее выйти на свежий воздух.

Но нам не суждено было так быстро стряхнуть с себя унылую атмосферу старого особняка. Едва мы подошли к столу, как портьеры в дверном проеме, ведущем в зал, зашевелились, и взволнованный голос прошептал:

– Мистер Вэнс! Подождите!

Мы ошеломленно обернулись. У самого выхода из зала, за тяжелыми портьерами, стояла Ада. В сгущающемся сумраке ее лицо казалось мертвенно-бледным. Девушка предостерегающе прижала палец к губам и поманила нас. Мы тихо вошли в холодную неиспользуемую комнату.

– Я должна вам что-то сказать, – произнесла она полушепотом. – Что-то ужасное! Я хотела сегодня позвонить, но испугалась…

– Не бойтесь, Ада, – ласково произнес Вэнс. – Еще несколько дней – и все будет позади. Что вы хотели рассказать?

Она сделала над собой усилие и, когда дрожь унялась, нерешительно продолжила:

– Вчера, далеко за полночь, я проснулась и захотела есть. Я встала, накинула шаль и начала осторожно спускаться. Кухарка всегда оставляет мне что-нибудь в буфетной… – Ада замолчала и затравленным взглядом обвела наши лица. – Я уже дошла до нижней площадки, как вдруг услышала в передней тихое шарканье. Там, позади, у двери библиотеки. У меня чуть не разорвалось сердце, но я все-таки посмотрела вниз через перила. И в это мгновение чиркнули спичкой!..

Девушка снова затряслась и обеими руками ухватилась за локоть Вэнса. Я испугался, что она упадет в обморок, и подвинулся ближе, но голос Вэнса действовал успокаивающе.

– Кто это был?

Ада перевела дыхание и огляделась по сторонам. На ее лице был написан смертельный страх. Она придвинулась ближе.

– Мама… Она ходила!

Ужасный смысл этого открытия сковал нам уста. Мгновение спустя Хис сдавленно присвистнул, а Маркхэм тряхнул головой, словно желая освободиться из гипнотического плена. Первым обрел дар речи Вэнс.

– Ваша мать стояла возле двери в библиотеку?

– Да, и у нее в руке был ключ.

– Только ключ? – Вэнсу не очень удавалось сохранить спокойствие.

– От страха я не обратила внимания.

– Например, пара галош? – не отступал он.

– Не знаю. Она была закутана в длинную восточную шаль. Может быть, под складками… Или она поставила их на пол, когда зажигала спичку. Так или иначе, я ее видела, и она медленно двигалась в темноте…

Воспоминание об этом невероятном зрелище полностью завладело девушкой. Словно в трансе, она глядела в сгущающийся мрак.

Маркхэм нервно кашлянул.

– Мисс Грин, вы сами говорите, что в передней было темно. Вы уверены, что это не была Хемминг или кухарка?

Ада возмущенно посмотрела на него.

– Нет! Это была мама. – В ее голосе снова зазвучал страх. – Она поднесла спичку к лицу. У нее были такие страшные глаза. Я стояла всего в нескольких футах, прямо над ней.

Девушка еще сильнее вцепилась в руку Вэнса.

– Что же это значит? Я думала… я думала, мама больше никогда не встанет.

Вэнс игнорировал ее страдальческий вопрос.

– Скажите вот что: мать вас видела? Это очень важно.

– Я… не знаю… Я отпрянула и осторожно побежала наверх, а потом заперлась у себя.

Вэнс заговорил не сразу. Секунду он смотрел на девушку, а потом неторопливо ободряюще улыбнулся.

– Из своей комнаты не выходите. Не беспокойтесь о том, что видели, и никому не рассказывайте. Бояться нечего. Известны случаи, когда парализованные больные под действием стресса или возбуждения ходят во сне. Мы распорядимся, чтобы сиделка сегодня спала у вас. – И, дружески потрепав Аду по руке, он отправил ее наверх.

После того как Хис отдал О’Брайен соответствующие распоряжения, мы вышли из дома и направились пешком в сторону Пятой авеню.

– Господи боже, Вэнс! – хрипло проговорил Маркхэм. – Нельзя мешкать. Если верить рассказу этой девочки, у нас новая ужасающая версия.

– Сэр, а нельзя поместить старуху в какой-нибудь санаторий? – спросил Хис.

– На основании чего? Она парализована. У нас ни грамма доказательств.

– В любом случае я бы не торопился, – заметил Вэнс. – Из рассказа Ады можно сделать несколько выводов, и если мы все сейчас ошибаемся, то ложный шаг только усугубит ситуацию: мы на некоторое время отсрочим новое убийство, но ничего не узнаем. Наша единственная надежда – выяснить, что кроется за всеми этими зверскими преступлениями.

– Да? И как же мы это сделаем, мистер Вэнс? – в отчаянии спросил Хис.

– Пока не знаю. Но сегодня у Гринов в любом случае ничего нового не случится, и это дает нам немного времени. Я думаю еще разок поговорить с Вонблоном. Эти доктора, особенно молодое поколение, нередко спешат с диагнозом.

– Вреда не будет, – согласился Маркхэм. – Может, придет какая-нибудь мысль… Когда вы к нему собираетесь?

Тем временем Хис поймал таксомотор, и мы катили по Третьей авеню в сторону центра. Вэнс смотрел в окно.

– Прямо сейчас! – неожиданно сказал он. – Это район Сороковых. И пора пить чай! Мы как раз вовремя!

Он наклонился вперед и отдал распоряжение водителю.

Через несколько минут такси остановилось у тротуара перед фешенебельным домом Вонблона.

Доктор встретил нас настороженно.

– Ничего не случилось? – спросил он, вглядываясь в наши лица.

– О нет, – непринужденно ответил Вэнс. – Просто проезжали мимо, вот и решили заглянуть на чашечку чая и поболтать о медицине.

Вонблон разглядывал его с легким подозрением.

– Отлично. Будет вам и то и другое, джентльмены. – Он позвонил слуге. – Я сделаю даже лучше. У меня есть херес Амонтильядо…

– Что я слышу! – Вэнс обернулся к Маркхэму: – Видите, как благосклонна фортуна к своим пунктуальным детям?

Подали вино.

Вэнс пригубил бокал. Глядя на его манеры, можно было подумать, что во всем мире для него нет сейчас ничего важнее, чем вкус вина.

– Мой дорогой доктор, – заметил Вэнс с видом знатока, – в тот год купажисту на солнечных склонах Андалузии было из чего выбирать. Напрасно он добавил vino dulce[72]. Впрочем, испанцы все время так делают. Наверное, потому, что англичане совершенно не переносят сухие вина, а именно они основные покупатели лучших сортов хереса. Они всегда его любили, их барды воспевали херес в балладах. Бен Джонсон, Том Мур, Байрон. Величайший и самый пылкий панегирик хересу создал Шекспир. Помните речь Фальстафа? «Он ударяет вам в голову и разгоняет все скопившиеся в мозгу пары глупости, мрачности и грубости, делает ум восприимчивым, живым, изобретательным, полным легких, пылких, игривых образов…»[73].

Вы, вероятно, знаете, доктор, что одно время херес использовали при подагре и прочих malaises[74] обмена веществ. – Вэнс сделал паузу и поставил бокал. – Удивительно, что вы давным-давно не прописали этот чудесный напиток миссис Грин. Прознай она, что он у вас есть, живо вручила бы вам постановление о конфискации.

– Дело в том, что я однажды принес ей бутылочку, а она отдала ее Честеру. Не любит вино. По рассказам отца, она была ярой противницей набитого битком погреба своего мужа.

– Ваш отец умер до того, как миссис Грин парализовало? – небрежно осведомился Вэнс.

– Да, примерно за год.

– Кто-нибудь, помимо вас, участвовал в постановке диагноза?

Вонблон посмотрел на него с легким удивлением.

– Нет. Я не видел необходимости консультироваться со светилами. Симптомы были четкими и соответствовали анамнезу. С тех пор все только подтверждает мой вывод.

– И все же, доктор, – почтительно сказал Вэнс, – произошло нечто, бросающее, на взгляд дилетанта, тень сомнения на верность диагноза. Думаю, вы меня простите, если я прямо спрошу вас, нельзя ли дать болезни миссис Грин иное, возможно, более мягкое определение.

Вонблон был сильно озадачен.

– Миссис Грин страдает именно органическим параличом обеих ног. Собственно говоря, параплегией всей нижней части тела.

– Что бы вы подумали, если бы увидели, что к ней вернулась подвижность ног?

Вонблон воззрился на него, не веря своим ушам. Потом выдавил из себя смешок.

– Что бы я подумал? Я бы знал, что печень у меня шалит, и я галлюцинирую.

– А если бы вы были уверены, что печень в полном порядке?

– Немедленно уверовал бы в чудеса.

Вэнс любезно улыбнулся.

– Искренне надеюсь, что до этого не дойдет. Все-таки известны случаи чудесных исцелений.

– Да, история медицины полна того, что непосвященным кажется чудесами. На самом деле все они имеют медицинское объяснение. Однако в случае с миссис Грин я не вижу ни малейшей лазейки для ошибки. Если бы она вдруг обрела подвижность ног, это противоречило бы всем известным законам физиологии.

– Кстати, доктор, – неожиданно спросил Вэнс, – вы знакомы с «Über hysterische Dämmerzustände» Брюгельманна?

– Нет, признаюсь, нет.

– Или с «Über Hystero-Paralyse und Somnambulismus» Шварцвальда?

Вонблон помедлил и прищурился, как человек, который напряженно думает.

– Конечно, я знаю Шварцвальда, хотя не читал упомянутой вами работы… – По его лицу медленно разливалось изумление. – Господи боже. Вы же не связываете предмет этих книг с состоянием миссис Грин?

– Что вы скажете, если я сообщу вам, что обе эти книги есть в особняке?

– Скажу, что их присутствие имеет к ней такое же отношение, как, например, «Страдания юного Вертера» или «Романсеро» Гейне.

– Простите, не могу с вами согласиться, – вежливо произнес Вэнс. – Они, безусловно, имеют отношение к нашему расследованию, и я надеялся, что вы сможете объяснить, в чем именно эта связь.

Вонблон в замешательстве обдумывал услышанное.

– Сожалею, что не оправдал ваших надежд, – сказал он через несколько секунд. Затем вдруг глаза его вспыхнули, и он поднял голову. – Осмелюсь предположить, сэр, что вы превратно понимаете научные коннотации терминов в этих двух названиях. Мне случалось читать много работ по психоанализу. И Фрейд, и Юнг используют термины «Somnambulismus» и «Dämmerzustände» в совершенно ином значении, нежели привычные нам «сомнамбулизм» и «сумеречное состояние» В терминологии психопатологии и патопсихологии «Somnambulismus» употребляется в связи с амбивалентностью и раздвоением личности и означает деятельность скрытого, или подсознательного, «я» в случае афазии, амнезии и так далее. Он не относится к хождению во сне. Например, при психической истерии, когда человек теряет память и становится новой личностью, его называют Somnambule. Это то же самое, что в газетах обычно именуется «жертвой амнезии».

Он подошел к книжному шкафу и секунду спустя достал несколько томов.

– Вот, например, старая монография Фрейда и Брейера тысяча восемьсот девяносто третьего года. «Über den psychishcen Mechanismus der hysterischen Phenomene»[75]. Если вы возьметесь за труд ее почитать, то увидите, что в ней объясняется употребление термина «Somnambulismus» в отношении временных невротических расстройств. А вот «Traumdeutung»[76] Фрейда тысяча восемьсот девяносто четвертого года. Здесь эта терминология рассматривается еще подробнее. Кроме того, у меня есть «Nervöse Angstzustande»[77] Штекеля, который, хоть и возглавил одну из отколовшихся от основного фрейдизма школ, говоря о раздвоении сознания, оперирует теми же понятиями. – Доктор положил все три книги на стол перед Вэнсом. – Возьмите, если есть желание. Может быть, они прояснят ваше недоразумение.

– То есть вы склонны думать, что Шварцвальд и Брюгельманн имеют в виду бодрствующие психические состояния, а не более распространенный тип сомнамбулизма?

– Да, я склоняюсь именно к этому. Шварцвальд раньше читал лекции в Psychopatisches Institut[78] и поддерживал постоянную связь с Фрейдом и его учением. Но, повторяю, я не читал ни одной из этих книг.

– А как вы объясните термин «истерия» в обоих названиях?

– Здесь нет никакого противоречия. Афазия, амнезия, афония – и зачастую также аносмия и апноэ – это симптомы истерии. Истерический паралич – довольно распространенное явление. Известно много случаев, когда пациент годами не мог пошевелиться исключительно в результате истерии.

– Вот именно! – Вэнс осушил свой бокал. – И это подводит меня к несколько необычной просьбе. Как вы знаете, газеты все жестче критикуют полицию и прокуратуру, обвиняя в халатности всех связанных с расследованием. Поэтому мистер Маркхэм решил, что целесообразно будет получить официальное заключение о физическом состоянии миссис Грин у самых крупных специалистов. И я хотел предложить, в качестве простой формальности, чтобы мы обратились за помощью к, скажем, доктору Феликсу Оппенхаймеру[79].

Несколько минут Вонблон молча что-то обдумывал, нервно вертя в руках бокал и не спуская с Вэнса глаз.

– Пожалуй, такое заключение не помешает, – согласился он наконец. – Хотя бы для того, чтобы развеять ваши собственные сомнения… Нет, я не возражаю. И с удовольствием организую все необходимое.

Вэнс встал.

– Очень великодушно с вашей стороны, доктор. Должен просить вас заняться этим немедленно.

– Я прекрасно понимаю. Утром поговорю с Оппенхаймером и объясню ему официальный характер ситуации.

Когда мы снова оказались в таксомоторе, Маркхэм высказал мучившие его сомнения:

– Вонблон производит впечатление человека квалифицированного и заслуживающего доверие. И все же он, очевидно, допустил прискорбный промах при оценке заболевания миссис Грин. Боюсь, его ждет настоящее потрясение, когда он услышит мнение Оппенхаймера.

– Знаете, Маркхэм, – серьезно сказал Вэнс, – я буду исключительно горд собой, если нам удастся получить это заключение.

– Удастся?! О чем вы?

– Честное слово, сам не знаю. За происходящим в особняке кроется какая-то черная интрига, и мы до сих пор не знаем, кто ее затеял. За нами следят, знают каждый наш шаг и сводят на нет все наши усилия.