Мисс Гилкрист была худой выцветшей женщиной с короткими седыми волосами. У нее было одно из тех неопределенных выражений лица, которые появляются у многих женщин после пятидесяти.

Она тепло поздоровалась со старым адвокатом:

– Я так рада, что вы пришли, мистер Энтвисл! Я знаю о семье миссис Ланскене всего ничего и, естественно, никогда, никогда не имела дела с убийством. Это просто ужасно!

Энтвисл был убежден, что в прошлом мисс Гилкрист никогда не имела дела с убийством. Более того, ее реакция на убийство очень напоминала реакцию его партнера.

– Конечно, о них иногда читаешь в газетах, – продолжила женщина, сразу же отведя убийствам положенное им место, – но и читать о них я не люблю. Слишком уж все это омерзительно.

Вслед за ней мистер Энтвисл прошел в гостиную и внимательно огляделся. В комнате стоял стойкий запах красок. Коттедж был переполнен, но не мебелью, которая, как и сказал инспектор, не стоила доброго слова, а картинами. Стены были сплошь увешаны картинами, в большинстве своем темными и аляповатыми пейзажами, выполненными маслом. Однако встречались и акварели, и даже один или два натюрморта. Картины меньших размеров заполняли все подоконники.

– Миссис Ланскене обычно покупала их на уличных распродажах, – пояснила мисс Гилкрист. – Для нее, бедняжки, это было настоящее развлечение. Она посещала все вернисажи в окрестностях – в наше время картины почти ничего не стоят. Она никогда не заплатила ни за одну из них больше фунта, а чаще всего ограничивалась несколькими шиллингами. Бедняжка всегда говорила, что существует волшебный шанс наткнуться на что-то действительно стоящее. Вот об этих она говорила, что это могут быть итальянские примитивисты, которые стоят уйму денег.

Юрист с сомнением посмотрел на итальянских примитивистов, на которых указывала ему женщина, и понял, что Кора никогда не разбиралась в живописи. Он готов был съесть свою шляпу, если хоть что-то из этой мазни можно продать хотя бы за пять фунтов!

– Конечно, – сказала мисс Гилкрист, заметив выражение его лица и мгновенно догадавшись о его реакции, – сама я в этом не очень разбираюсь, хотя мой отец и был художником – правда, боюсь, не слишком успешным. Но девочкой я сама рисовала акварели, и в доме все время говорили об искусстве, поэтому миссис Ланскене было приятно поговорить на эту тему с человеком, который хоть что-то в нем понимает. Бедняжка, она так любила все, что имело отношение к искусству…

– Вам она нравилась?

Глупый вопрос, заметил про себя адвокат. Разве может компаньонка убитой ответить «нет»? Хотя Кора, скорее всего, была далеко не подарок.

– Да, очень, – ответила мисс Гилкрист. – Мы прекрасно ладили. Вы же знаете, что в некоторых вопросах миссис Ланскене была совершеннейшее дитя. Вечно говорила все, что думала. Я совершенно не уверена, что все ее суждения были правильными… однако о мертвых нельзя…

– Она была очень глупой женщиной, – произнес юрист, – и уж совсем не интеллектуалкой.

– Да-да, наверное, вы правы. Но она была очень проницательной, мистер Энтвисл. Просто очень. Иногда меня удивляло, как она умеет перейти к самой сути вопроса.

Адвокат с интересом посмотрел на собеседницу. «Вот тебя-то глупой никак не назовешь!» – подумал он.

– Насколько я понимаю, вы живете с миссис Ланскене уже несколько лет? – спросил он вслух.

– Три с половиной года.

– Вы… э-э-э… были ее компаньонкой или… э-э-э… следили за домом?

Было видно, что для мисс Гилкрист это деликатная тема. Она слегка покраснела.

– Ах да, ну конечно! Я готовила – мне очень нравится готовить, – вытирала пыль и делала по дому легкую работу. Естественно, ни в коем случае не тяжелую.

По тону женщины было видно, что это ее твердый принцип. Мистер Энтвисл, который понятия не имел, что значит «тяжелая работа», пробормотал что-то успокаивающее.

– Для этого к нам приходила миссис Пэнтер из деревни, – добавила его собеседница. – Регулярно, два раза в неделю. Понимаете, мистер Энтвисл, я бы никогда в жизни не согласилась на положение прислуги. Когда прогорела моя маленькая чайная… Такое горе! Война, знаете ли, а место было просто восхитительное. Я назвала ее «Плакучая ива», и весь фарфор в ней был с голубым изображением ивы, так мило… И в ней была очень хорошая выпечка – я прекрасно пеку. Так вот, дела шли просто прекрасно, а потом началась война и продукты стало трудно добывать, и я разорилась – я называю это военными потерями и стараюсь так об этом и думать. Я потеряла все те небольшие деньги, которые мне оставил мой отец и которые я в нее вложила, и мне пришлось искать себе другое занятие. Меня никогда ничему не учили, поэтому я нанялась к одной леди, но безуспешно – она была очень грубой и любила командовать. Потом я попробовала работать в конторе, но мне это совсем не понравилось, а уже потом я встретилась с миссис Ланскене, и мы с первого взгляда подошли друг другу – у нее был муж-художник и все такое… – Мисс Гилкрист замолчала, слегка задохнувшись, а потом грустно добавила: – Но как же я любила свою милую, милую чайную! В нее приходили такие приятные люди!

Внезапно на мистера Энтвисла снизошло просветление – в лице этой женщины он увидел обобщенный портрет сотен женщин, которые прислуживали ему во всех этих «Рыжих кошках», «Голубых попугаях», «Плакучих ивах», «Уютных уголках» и «Благородных лаврах», все скромно одетые в голубые, розовые или оранжевые передники и принимающие заказы на чай и пирожные. Недостижимой мечтой мисс Гилкрист была чайная в стиле прошлого века с подходящей, благовоспитанной клиентурой. Таких мисс Гилкрист, подумал адвокат, по все стране должны быть сотни и тысячи, похожих друг на друга как две капли воды, со спокойными, терпеливыми лицами, с упрямой верхней губой и слегка вьющимися седыми волосами.

Мисс Гилкрист меж тем продолжала:

– Но что это я все о себе да о себе! Полиция вела себя безукоризненно. Абсолютно безукоризненно. Из штаб-квартиры приехал этот инспектор Мортон, и он все устроил. Даже договорился, чтобы я смогла переночевать у миссис Лейк, дальше по дорожке, но тут я сказала: «Нет». Мне показалось, что это моя обязанность – остаться в этом доме на ночь, со всеми этими милыми вещами, которые принадлежали миссис Ланскене. Они забрали… забрали… – женщина судорожно сглотнула, – тело и заперли ее комнату, и инспектор предупредил меня, что в доме всю ночь будет дежурить констебль – из-за разбитого окна в кухне; его вставили только сегодня утром. И я хочу сказать… О чем, бишь, я? Ах да, я ему сказала, что со мной все будет в порядке в моей комнатке, хотя, должна признаться, что придвинула комод к двери и поставила большой кувшин с водой на подоконник. Никогда ничего не знаешь наперед – а вдруг это был маньяк? О таких вещах тоже часто пишут…

Здесь красноречие мисс Гилкрист истощилось, и мистер Энтвисл быстро вмешался в разговор:

– Мне известны все основные подробности происшедшего. Инспектор Мортон ознакомил меня с ними. Однако, если вас это не слишком затруднит, не могли бы вы описать все своими словами?

– Ну конечно, мистер Энтвисл! Как хорошо я вас понимаю! В полицейском изложении все выглядит таким обезличенным, не правда ли? И это, конечно, не удивительно.

– Миссис Ланскене вернулась с похорон позавчера вечером, – напомнил ей адвокат.

– Да, ее поезд пришел очень поздно. Я заказала ей такси на встречу, как она и велела. Бедняжка, она была совершенно измучена, что совсем не удивительно, однако настроение у нее было очень бодрое.

– Понятно, понятно… А она говорила что-нибудь о самих похоронах?

– Совсем немного. Я дала ей чашку горячего молока – больше она ничего не захотела, – и миссис Ланскене рассказала, что церковь, в которой было очень много цветов, была почти полна. Ах да! Еще она сказала, что очень жалеет, что так и не увидела своего второго брата – кажется, Тимоти?

– Да, Тимоти.

– Она сказала, что видела его последний раз двадцать лет назад и надеялась, что он будет на похоронах. А потом рассказала, что он решил не приезжать на похороны, принимая во внимание все обстоятельства, но что жена его там была. А еще она сказала, что всегда терпеть не могла Мод… Боже, прошу прощения, мистер Энтвисл, это просто сорвалось у меня с языка; я совсем не хотела…

– Всё в порядке, мисс Гилкрист, всё в порядке. – Голос адвоката звучал подбадривающе. – Вы же в курсе, я не член семьи и знаю, что Кора никогда не ладила со своей свояченицей.

– Тогда вечером она сказала приблизительно следующее: «Всегда знала, что Мод обязательно превратится в одну из этих любящих командовать женщин, которые всюду суют свой нос». Именно так она и сказала. А потом добавила, что немедленно ляжет в постель, – она очень устала, бедняжка, – а у меня уже была готова бутылка с горячей водой, и она сразу же поднялась наверх.

– А больше она не сказала ничего, что бы вам запомнилось?

– Если вы имеете в виду какие-то предчувствия, мистер Энтвисл, то их у нее не было. В этом я абсолютно уверена. Понимаете, она действительно была в прекрасном настроении, то есть если не говорить о самом грустном событии и о том, что она очень устала. Она еще спросила меня, как я смотрю на поездку на Капри. На Капри! Конечно, я ответила, что это было бы великолепно и что я об этом даже и мечтать не могла, а она сказала только: «Мы поедем!» Как вам это нравится? Полагаю, то есть она об этом даже упоминала, но мне кажется, что ее брат оставил ей наследство или что-то в этом роде.

Мистер Энтвисл утвердительно кивнул.

– Вот бедняжка. Ну что же, я счастлива, что она хоть помечтала об этом. – Мисс Гилкрист вздохнула и проницательно добавила: – Теперь-то уж моя поездка на Капри вряд ли состоится.

– А что было на следующее утро? – поторопил женщину юрист, не обращая внимания на ее огорчение.

– На следующее утро миссис Ланскене чувствовала себя совсем плохо. Выглядела она просто кошмарно. Сказала, что почти не сомкнула глаз. Мучилась кошмарами. «Это все из-за того, что вчера вы слишком сильно устали», – сказала я ей, и она со мной согласилась. Позавтракала она в постели и все утро не вставала, но за ланчем опять пожаловалась, что так и не смогла уснуть. «Я все никак не могу успокоиться. В голову лезут всякие мысли», – сказала она. А потом добавила, что выпьет снотворное и все-таки постарается выспаться днем. А меня она попросила съездить в Рединг и обменять в библиотеке две ее книги, потому что она прочитала их, пока ехала в поезде, и читать ей больше было нечего. Обычно двух книжек ей хватает на неделю. Так что я отправилась сразу после двух, и это… это был последний раз… – Гилкрист захлюпала носом. – Знаете, она, должно быть, спала. Ничего не слышала, и инспектор уверяет, что совсем не страдала. Мортон считает, что ее убили первым же ударом… Боже мой, мне нехорошо от одной мысли об этом!

– Ну, ну же, успокойтесь! Я больше не буду расспрашивать вас о том, что произошло. Мне просто надо было услышать все о том, как вела себя миссис Ланскене накануне трагедии.

– Совершенно естественно, я в этом уверена. Вы можете сказать ее родственникам, что кроме того, что она плохо спала ночью, в остальном миссис Ланскене была очень счастлива и с нетерпением смотрела в будущее.

Мистер Энтвисл некоторое время помолчал, прежде чем задал следующий вопрос. Он хотел сформулировать его осторожно, чтобы в нем не содержалось никакой подсказки.

– А она отдельно не говорила ни о ком из своих родственников?

– Нет-нет. Кажется, нет, – задумалась мисс Гилкрист. – Разве что сказала, что расстроена, что не увиделась со своим братом Тимоти.

– И ничего не говорила о болезни своего брата Ричарда? О ее, э-э-э… причинах? Что-нибудь в этом роде?

– Нет.

Лицо мисс Гилкрист было совершенно спокойным. Энтвисл был уверен, что, если б Кора упомянула об убийстве, ее компаньонка не была бы сейчас так спокойна.

– Кажется, он болел уже какое-то время, – неопределенно произнесла женщина. – Хотя, должна сказать, что когда узнала об этом, то сильно удивилась. Он выглядел таким бодрым…

– Вы видели его – а когда? – быстро спросил адвокат.

– Когда он приезжал повидаться с миссис Ланскене. Кажется… да, это было недели три назад.

– Он что, ночевал здесь?

– Нет-нет, он приехал на ланч. Совершенно неожиданно. Миссис Ланскене его совсем не ждала. Кажется, там была какая-то семейная ссора, и из-за нее, как она сама мне рассказывала, они не виделись много лет.

– Да, все именно так.

– Она сильно расстроилась, когда встретилась с ним снова и, по-видимому, поняла, как он болен…

– Она знала, что он болен?

– Ну конечно, я очень хорошо это помню. Потому что я тогда еще подумала – конечно, про себя, как вы понимаете, – уж не страдает ли мистер Эбернети разжижением мозга? Моя тетушка…

Воспоминания о тетушке мистер Энтвисл безжалостно прервал:

– А о разжижении мозга вы подумали потому, что миссис Ланскене что-то сказала?

– Да. Миссис Ланскене сказала что-то вроде: «Бедный Ричард. Смерть Мортимера сильно его состарила, и маразм его крепчает. Все эти разговоры о плохих предчувствиях и о том, что кто-то медленно его травит… Со стариками всегда так». Ну, а я-то и сама знала, что это абсолютная правда. Вот эта тетушка, о которой я вам хочу рассказать, так она была уверена, что слуги подсыпают ей яд в еду, и в конце жизни питалась только вареными яйцами – потому что, как она говорила, еще никому не удавалось отравить яйцо сквозь скорлупу. Тогда мы над ней подсмеивались, а вот по нынешним временам я и не знаю, что б мы делали. Ведь яиц так мало и почти все они иностранные – так что варить их очень рискованно.

Юрист слушал сагу о тетушке мисс Гилкрист – и не слышал ее. Он был очень взволнован.

– Полагаю, что миссис Ланскене не слишком серьезно относилась ко всему этому? – спросил он, когда его собеседница на секунду замолчала.

– Нет-нет, мистер Энтвисл, совсем напротив, она в это верила.

Это замечание заставило адвоката разволноваться еще больше, хотя и не совсем по той причине, которую имела в виду мисс Гилкрист.

Неужели Кора о чем-то догадалась? Ну, может быть, не сразу, а позже? Неужели она в это поверила?

Энтвисл прекрасно знал, что Ричард Эбернети не был маразматиком. Он был абсолютно нормальным человеком и ни в коем случае не страдал манией преследования. Он как был, так и оставался хладнокровным бизнесменом – и на это его болезнь никак не влияла.

Было совершенно невероятно, что он стал говорить о своих подозрениях с сестрой. Но, может быть, Кора, с ее странной детской проницательностью, смогла прочитать между строк и сама расставила все точки над «i» в рассказе Ричарда Эбернети?

Во многом, подумал мистер Энтвисл, Кора была совершенной идиоткой. У нее не было ни здравого смысла, ни уравновешенности, да и на жизнь она смотрела какими-то детскими глазами, однако, опять-таки чисто по-детски, эта женщина обладала способностью сразу же определять самую суть дела, что было довольно удивительно.

Старый юрист решил закончить беседу. По его мнению, мисс Гилкрист не могла больше рассказать ничего нового. Он только спросил ее о завещании, и женщина не задумываясь сказала, что завещание Коры Ланскене лежит в банке.

После этого, сделав несколько мелких распоряжений, мистер Энтвисл удалился. Он настоял на том, чтобы мисс Гилкрист приняла небольшую сумму наличными на покрытие текущих расходов, и сказал, что свяжется с ней снова, а пока будет благодарен ей, если она поживет в коттедже во время поисков новой работы. Это, по его словам, будет для нее очень удобно, и ей не придется нервничать.

Однако адвокату не удалось сбежать, не ознакомившись с коттеджем и не изучив многочисленные картины, написанные Пьером Ланскене, которые были развешаны в небольшой столовой и которые заставили мистера Энтвисла содрогнуться, – в основном это была обнаженная натура, написанная без всякого намека на талант, но с большим вниманием к деталям. Его также заставили восхититься этюдами небольших живописных гаваней, которые рисовала сама Кора.

– Полперро, – произнесла мисс Гилкрист с гордостью. – Мы были там в прошлом году, и миссис Ланскене была потрясена его видами.

Энтвисл, рассматривая Полперро с юго-запада, северо-востока, а также с других направлений, согласился, что потрясение Коры было видно невооруженным глазом.

– Она обещала оставить мне все свои этюды, – мечтательно заметила ее компаньонка. – Они мне так нравятся… Вот на этом видно, как рассыпаются волны прибоя, не правда ли? Даже если она забыла о своем обещании, как вы думаете, смогу я взять хотя бы один на память?

– Уверен, что это можно будет организовать, – снисходительно согласился юрист.

Сделав еще несколько распоряжений, он отправился в банк для беседы с его директором, а затем продолжил свои консультации с инспектором Мортоном.