Человек в коричневом пальто подбежал к дверям комнаты ожидания в северном коридоре и рванул на себя дверь. Она не поддалась. За дверью не слышалось ни звука. Он догадался толкнуть дверь…
— Фил!
— Хильда! Дорогая…
Высокая молодая женщина с покрасневшими от слез глазами бросилась в его объятия. Он гладил ее по голове, приникшей к его плечу, бормоча слова утешения.
Они были одни в просторной комнате, где вдоль стен расположились длинные скамьи; на одну из скамей была небрежно брошена дорогая шуба.
Филип Морхаус нежно приподнял голову девушки, тронул ее за подбородок, заглянул в глаза.
— Ничего, Хильда, с ней все будет хорошо, — хрипловато заверил он. — Не плачь, дорогая, я… ну пожалуйста!
Она взмахнула ресницами, попыталась улыбнуться.
— Я… о, Фил, я так рада, что ты здесь… что ты сидишь здесь со мной… а то я все одна, одна… я жду, но никого нет.
— Я знаю. — Он, слегка нахмурившись, огляделся. — А где все остальные? И почему, черт возьми, они тебя оставили здесь одну?
— Не знаю… Сара, дядя Хендрик — они ушли куда-то… Она схватила его за руку, прижалась к его груди. Постояв, они подошли к скамье и сели. Хильда Дорн широко раскрытыми глазами глядела в потолок. Молодой человек пытался как-то утешить ее — но не находил слов.
Вокруг, угрюмый и молчаливый, возвышался госпиталь, приглушенно, словно улей, гудящий от усилий повседневной работы. Но сюда, в комнату, не долетало ни звука шагов, ни единого радостного голоса. Только безмолвствовали белые стены…
— О, Фил, мне так страшно, так страшно!