— Он свихнулся, — заявил Расе Ферхаус. — Иначе это не объяснить. Вы можете что-нибудь сделать, чтобы остановить его?
— Что бы вы предложили? — спросила Эллен.
Они находились в кабинете секретаря городского управления у переднего окна, по диагонали от банка через площадь. Служащие муниципалитета толпились у других окон, вглядываясь в просветы между шторами. Зрелище вызывало в памяти последние кадры фильма «На берегу»,[97] где на главной улице не осталось ничего, кроме уносимого ветром мусора. Эллен никогда не видела площадь такой пустой — даже воскресным утром или поздним субботним вечером, через полчаса после закрытия кинотеатра. Нигде не было ни души, за исключением оцепления из полицейских вокруг банка, которые стояли неподвижно, как статуи.
— Откуда мне знать? — отозвался Ферхаус. Это был крупный, начинающий полнеть мужчина с холеными руками — раз в неделю после работы он делал маникюр в салоне красоты Дотти. — Я знаю только то, миссис Мелоун, что все это неправильно, незаконно и… черт возьми, просто аморально!
— Как и брать в заложники маленькую девочку и угрожать убить ее.
— Но есть другие способы…
— Какие?
— Значит, вы одобряете поведение вашего мужа? — раздраженно осведомился Ферхаус. — Напоминаю вам, миссис Мелоун, что он состоит на жалованье этого города и считается служителем закона.
— Я одобрю все, что угодно, лишь бы вернуть моего ребенка, — сказала Эллен. — За такого мужа я благодарю Бога. А вы с вашим городом можете убираться куда подальше.
— За это он отправится в тюрьму! — бушевал секретарь. — Если его не прикончит этот бандит!
— Пожалуйста, оставьте меня в покое.
Ферхаус собирался ответить, но передумал, отошел к своему столу, сел и злобно оторвал кончик сигары. Кому нужна эта головная боль? В следующий раз пусть на его место лучше выберут кого-нибудь другого. Паршивый коп вытворяет невесть что! Это пятно на всей городской администрации. А во всем виноват Джон Секко.
Эллен была рада, что Ферхаус отстал от нее. Ей было не до него. Она с трудом верила собственным глазам. Дома на другой стороне площади выглядели нарисованным задником, а все происходящее — киносъемкой в Голливуде. Не хватало только камеры и режиссера.
Черный седан «крайслер» проехал мимо здания муниципалитета со скоростью пятнадцать миль в час.
Эллен приподнялась на цыпочки, напрягшись всем телом.
Блондинка на заднем сиденье была в маске Златовласки. В окошко виднелся только кончик голубой шляпки Барбары. Маленький человечек в маске Медведя-Папы на переднем сиденье справа приставлял револьвер к голове водителя в маске Медвежонка. «Должно быть, они заставили Бибби лечь на сиденье. А за рулем сидит Лоуни — это видно по форме его плеч… Почему они все в масках? Вероятно, маленький монстр считает это остроумной насмешкой над легавыми. Пусть делают что хотят, только потом отпустят Бибби и Лоуни».
«Крайслер» проехал мимо угла Мейн-стрит, повернул налево на Грейндж-стрит, нарушив правило об одностороннем движении, и остановился. Медведь-Папа вылез на тротуар, размахивая полицейским кольтом; «вальтер» он держал в правой руке, а ружье — под левой подмышкой. Он был в перчатках. Карманы его костюма от «Братьев Брукс» топорщились от коробок с боеприпасами, а пояс Мелоуна с патронами был обмотан вокруг талии под пиджаком.
По оцеплению пробежал шорох, подобный легкому ветерку с реки. Медведь-Папа посмотрел на полицейских и указал кольтом на водительское сиденье. Шорох стих.
— О'кей, Мелоун.
Медвежонок открыл дверцу, послушно вылез из-за руля, подошел к капоту «крайслера» и остановился в ярде от Медведя-Папы, заглядывая в машину и говоря девочке какие-то ободряющие слова. Медведь-Папа снова взмахнул кольтом, на тротуар вышла Златовласка, толкая перед собой Барбару, захлопнула дверцу и присела, обхватив девочку левой рукой. Таким образом она защищалась корпусом машины от нападения с тыла, а телом ребенка от атаки спереди. Схватив нож Фуриа, Голди прижала острие к горлу Бибби, сделав вмятинку на белой коже. Огнестрельное оружие из королевского арсенала изменнице не доверили, но патрульные понимали, что нож может послужить отличной заменой.
Девочка была в шоке или под действием успокоительного. Она прищурилась, стараясь лучше разглядеть отца. Казалось, ее смущает маска на его лице.
Медведь-Папа огляделся вокруг. Он не спешил. Его взгляд словно делал панорамный снимок, ненадолго задерживаясь на пустых кобурах полицейских штата.
— Повернись! — приказал он, окончив инспекцию. Медвежонок повиновался. Медведь-Папа подошел к нему и уперся дулом револьвера в его третий позвонок.
— Шагом марш!
Словно по команде сержанта, они вдвоем поднялись на восемь ступенек к дверям Национального банка Тогаса и вошли внутрь.
Эллен наблюдала весь спектакль сквозь просвет между шторами. Она видела, как «крайслер» подъехал к банку, как вышли Медведь-Папа и Медвежонок, как Златовласка вытолкнула Барбару на тротуар, обхватила ее и присела, приставив ей к горлу нож. «Господи, теперь девочке понадобятся психиатр и, возможно, годы лечения. Ладно, только бы она осталась в живых». Она видела, как Медведь-Папа и Медвежонок вошли в банк.
Теперь начиналось самое худшее. Киносъемка остановилась. Хотя нет, фильм уже сняли — прервался киносеанс, так как застопорился проектор. Сцена застыла на экране за окном кабинета Ферхауса.
«Может, я тоже участвую в фильме. И секретарь Ферхаус, и полицейские из оцепления, и Медведи. Может, и площадь, и банк, и крыши домов, даже небо и солнце всего лишь декорации».
Время тоже остановилось. Когда послышались выстрелы и экран снова ожил, Эллен посмотрела на часы, чтобы не потерять рассудок, и увидела, что прошло тринадцать минут с тех пор, как Медведи вошли в банк.
Выстрелы доносились через площадь, как странный шумовой эффект, похожий на отдаленную барабанную дробь…
Неужели Лоуни бросился на Фуриа и тот застрелил его?..
Из горла Эллен вырвался сдавленный крик. Она увидела, как человек в костюме от «Братьев Брукс» и в маске Медведя-Папы выбежал из банка и помчался вниз по ступенькам. Одна рука в перчатке сжимала револьвер, а другая — плотно набитую брезентовую сумку. Он бежал, согнувшись почти вдвое.
Парни из оцепления не двигались с места. Неужели они его не видят? Ведь он бежит у них перед носом.
Медведь-Папа бросил сумку в сторону Златовласки. Она инстинктивно подняла руку, но сумка пролетела у нее над головой, упав на заднее сиденье «крайслера». Женщина рванула на себя дверцу и полезла за сумкой.
Медведь-Папа схватил ребенка.
И тогда Эллен Мелоун услышала сигнал массовке.
Уэсли Мелоун в маске Медвежонка вошел в банк. Фуриа в маске Медведя-Папы следовал за ним по пятам. Давление на позвоночник Мелоуна усилилось, когда Фуриа изучал обстановку. Но банк выглядел городом — призраком — ни вице-президентов за столиками, ни кассиров у окошек, ни души. Как в воскресенье.
— Банк пуст, и бабок куры не клюют, — сказал Фуриа. — Какой смысл возиться с сейфом?
— Здесь ты не найдешь никаких денег, — отозвался Мелоун.
— Ты что, состоишь в совете директоров?
— Я знаю президента Бэгшотта и шефа Секко. Они не позволят тебе уйти с вкладами. Кассовые ящики опустошены, и все деньги в большом сейфе с часовым механизмом.
— Оставайся на месте. — Фуриа прошел в кассовый отдел и начал выдвигать один ящик за другим. Осмотрев последний, он вернулся. — Нет даже использованного жетона для метро. Придется удовольствоваться двадцатью четырьмя штуками. О'кей, легавый, где сейф?
Их шаги отдавались гулким эхом.
На столе перед входом в зал сейфов лежали два ключа — один от двери со стальной решеткой, другой от сейфа.
— Пожалуй, я позволю тебе открывать. — Фуриа шагнул назад, держа наготове кольт и «вальтер».
Мелоун подобрал первый ключ и отпер дверь с решеткой. Распахнув ее, он отошел в сторону.
— Нет-нет, легавый, открывай и сейф.
Мелоун взял со стола банковский ключ от сейфа и прошел в дверь.
— Тебе понадобится и ключ Голди, — сказал Фуриа. Спрятав пистолет в кобуру, он вытряхнул из левой перчатки ключ на правую ладонь и бросил его Мелоуну. — Сейф номер 535.
Мелоун начал искать нужный сейф.
— Приятно наблюдать за копом, грабящим банк, — заметил Фуриа. — Никогда бы не подумал, Мелоун, что ты на это способен. Ты выглядишь как один из плохих парней.
— Вот он. — Мелоун вставил банковский ключ в замочную скважину и повернул его, потом воспользовался ключом Голди для аналогичной процедуры с правым замком. Дверца открылась. Он достал плоскую черную коробку и повернулся.
Позади Фуриа стоял Джон Секко с полицейской дубинкой в поднятой руке. Дубинка со стуком опустилась на голову Фуриа. Кольт, охотничье ружье, сам Фуриа и его шляпа полетели на пол. Револьвер и ружье упали первыми. Секко перешагнул через тело Фуриа и подобрал их. Покуда Мелоун пытался обрести дар речи, он достал из кобуры «вальтер», бросил пистолет, револьвер и ружье к сейфу и снял с Фуриа маску, потом достал из кармана черную тряпку, сделал плотный узел, запихнул его Фуриа в рот, а свободные концы завязал у него на затылке.
— Я решил, что тебе понадобится помощь, Уэс, — сказал шеф, выпрямившись. Его голос звучал вполне серьезно, как на утреннем рапорте.
Мелоун сорвал маску Медвежонка.
— Знаешь, что ты наделал своей помощью, Джон? — наконец заговорил он. — Ты перерезал Барбаре горло! Ты не имел никакого права… Я убью тебя за это!..
— Убьешь меня позже, — отозвался Секко. — Мы обезвредили Фуриа, и осталась только женщина снаружи, но с этой проблемой можно справиться, иначе я никогда бы не решился на такое. Ты ненамного крупнее Фуриа, Уэс, тем более когда он в этих туфлях на высоком каблуке. Нацепи на себя его одежду, маску, шляпу, пояс с кобурой и прочее. Одежда будет маловата, но если ты наденешь маску и побежишь пригнувшись, все произойдет так быстро, что женщина не успеет обнаружить подмену. — Он наклонился над лежащим без сознания бандитом. — Не стой как чурбан, Уэс! Снимай свою одежду, пока я раздену его! Быстрее, иначе она заподозрит неладное.
Мелоун начал раздеваться в том же темпе, в каком Секко раздевал Фуриа. Пиджак, брюки, рубашка — все как во сне. «Придется остаться в своих ботинках — мои ноги гораздо больше. Обе пары черные — надеюсь, Голди ничего не заметит… Почему я это делаю? Я сам постелил себе постель и собирался лечь в нее, когда появился Джон Секко и выдернул ее из-под меня… Если что-то пойдет не так, я убью его! Но почему-то мне кажется, что теперь все будет как надо…»
— Мы сведем риск к минимуму, Уэс, — говорил шеф Секко, помогая Мелоуну переодеваться в облачение Фуриа. — Он сделал три выстрела в Тома Хауленда с маленьким промежутком между первым и вторым, три таких же выстрела в сержанта Ломбарда и в Хинча сегодня утром. Очевидно, это его фирменный стиль. Я тоже выстрелю три раза с промежутком, как только ты будешь готов. Когда Голди увидит тебя в одежде и маске Фуриа выбегающим из банка после выстрелов с деньгами — я приготовил для тебя брезентовую сумку, набитую газетами, — она подумает, будто Фуриа тебя прикончил, что он вполне мог сделать. Брось в машину сумку поверх ее головы — от жадности она отпустит Барбару и полезет за сумкой. Тебе останется только схватить Барбару, и у нас будут развязаны руки.
— Ребята из оцепления подумают, что я Фуриа…
— Не подумают. Они не будут вмешиваться, пока ты не заберешь Барбару — тогда они схватят женщину; они в курсе моего плана и получили строгие указания. Конечно, Эллен придется нелегко, Уэс. Она наблюдает из окна Ферхауса — я не смог увести ее, как ни старался, — и на какие-то минуты подумает, что тебя застрелили. Сожалею, но этого не избежать. — Он связал руки Фуриа за спиной и защелкнул наручники на его запястьях. — Теперь наш друг не испортит дело. Дай-ка мне взглянуть на тебя.
Мелоун надел маску Медведя-Папы.
— Сойдет. Ты готов?
Мелоун кивнул, и они отошли от сейфа. Спрятав в кобуру «вальтер», Мелоун подобрал свой кольт. Секко достал из ящика стола туго набитую брезентовую сумку. Мелоун взял ее и побежал к двери.
Человек в костюме от «Братьев Брукс» и в маске Медведя-Папы выбежал из банка и помчался вниз по ступенькам. Одна рука в перчатке сжимала револьвер, а другая — плотно набитую брезентовую сумку. Он бежал, согнувшись почти вдвое.
Полицейские не двигались с места. Неужели они его не ВИДЯТ? Ведь он бежит у них перед носом.
Медведь-Папа бросил сумку в сторону Златовласки. Она инстинктивно подняла руку, но сумка пролетела у нее над головой, упав на заднее сиденье «крайслера». Женщина рванула на себя дверцу и полезла за сумкой.
Мелоун схватил девочку, и копы сразу ожили. Шестеро из них взбежали по ступенькам и скрылись в банке, остальные устремились к машине. В руке у каждого оказался револьвер — Мелоун не знал и не интересовался каким образом. Забыв, что на нем маска Медведя-Папы, он не понимал, почему Барбара вырывается у него из рук.
— Все в порядке, малышка. Это папа — неужели ты меня не помнишь?
При звуке знакомого голоса Барбара прекратила вырываться и недоверчиво уставилась на Мелоуна, потом с радостным криком обняла его за шею и положила голову ему на плечо, как делала всегда, когда он относил ее в кровать.
Голди Воршек смотрела на Мелоуна так, словно не могла поверить своим ушам.
Она не сопротивлялась, когда полицейские отобрали у нее нож Фуриа. Но когда они вытащили ее из «крайслера» и потянулись к брезентовой сумке, Голди прижала ее к груди обеими руками, как девочка куклу, и начала лягать в колено каждого полицейского, который к ней приближался. Двое из них корчились от боли на тротуаре, когда с ней наконец удалось справиться.
Мелоун наблюдал за Голди с каменным лицом.
«Ты поила виски девятилетнего ребенка, — думал он. — Надеюсь, ты сгоришь в аду».
В этот момент Эллен выхватила у Мелоуна Бибби и свободным кулаком ударила его в грудь, как молотом. Прежде чем он успел опомниться, она яростно вцепилась в его маску, которая разорвалась надвое.
— Лоуни?!
Эллен заплакала.
— Все в порядке, — проворчал Мелоун. — Я забыл о маске. Подожди, пока я отдышусь. У тебя удар как у Роузи Грира.[98]
— Я тебя поцарапала, — всхлипывала Эллен. — Нужно остричь ногти. Давай зайдем к Сэмпсону и промоем рану. Хотя нет, аптека закрыта, а я оставила сумочку в муниципалитете, как последняя дура. У тебя есть носовой платок? Зачем ты надел эти нелепые тряпки? Когда я увидела, как ты выбегаешь в одежде этого чудовища и в его маске… Как тебе это удалось, Лоуни? Держу пари, это идея Джона. Но ты тоже был великолепен, Лоуни…
— И не называй меня Лоуни! — рявкнул Мелоун. — Мне никогда не нравилось это идиотское имя!
— Но, Лоуни… я хотела сказать Уэс — ты раньше не говорил мне…
— Зато говорю теперь!
— Хорошо, Лоуни, то есть… Бибби, дорогая, все в порядке. Папа и мама не ссорятся.
Она успокаивала девочку, пока Мелоун с отвращением снимал обрывки маски Медведя-Папы. Пошарив в карманах костюма Фуриа, он нашел безупречно чистый носовой платок, что почему-то разозлило его еще сильнее, и приложил к кровоточащей царапине.
Вслед за Джоном Секко из банка вышли полицейские, ведя Фуриа. Им пришлось тащить его волоком, так как ноги у преступника заплетались, как у сломавшегося робота. По лицу Фуриа текла кровь. На нем было только нижнее белье, и его волосатые ноги покрылись гусиной кожей. Подбежавший полицейский накинул на него что-то вроде лошадиной попоны. Фуриа закутался в нее, весь дрожа. Его выпученные глаза скользнули по Мелоуну, Эллен и Барбаре, словно не узнавая их, в поисках Голди Воршек. Обнаружив ее в «крайслере» с тремя копами, он мигом стал прежним героем собственных мечтаний и начал бороться за свой статус, вырываясь из рук полицейских и извергая потоки грязной ругани. Зрелище было нелепым и одновременно печальным. Наконец один из конвоиров пресек его активность ударом в нужное место, после чего беднягу усадили в машину полиции штата, которая сразу тронулась с места. За ней последовал другой автомобиль, увозя мрачную Голди и другую партию полицейских вместе с шефом Секко, дружески помахавшим рукой Мелоунам.
Мистер и миссис Уэсли Мелоун с дочерью остались на углу пустой улицы, глядя на пустую площадь.
Но затем из здания мэрии осторожно выполз Уоллес Л. Бэгшотт, прятавшийся на верхнем этаже в рабочем кабинете судьи Трюдо. Посмотрев на Мелоунов, он покачал головой, вошел в свой банк, запер двери и поспешил к бутылке «Канадиан клаб», которую держал в нижнем ящике стола, думая, что об этом никто не знает.
Джерри Сэмпсон открыл двери своей аптеки (он прятался за прилавком), робко высунул голову, помахал Мелоунам и вытер лысину, как будто сейчас был август.
Артур Макартур Сэндфорд в куртке, напоминающей френч Неру,[99] и матерчатых восточных шлепанцах открыл канцелярскую и книжную лавку, в витрине которой было выставлено минимум три дюжины книг. Он являл собой целый комитет по продвижению культуры в одном лице, не очень преуспевая в этом начинании.
Лу Эдамс с усами Теодора Рузвельта[100] появился из ниоткуда и начал снимать решетки со своего ювелирного магазина, бросая взгляды через плечо.
Все магазины и лавки на Грейндж-стрит до самой Фрейт-стрит открывались одна за другой их владельцами, прятавшимися внутри.
Из мэрии вывалилась толпа, возглавляемая Рассом Ферхаусом, и устремилась к Мелоунам мимо помоста для духового оркестра, не слышавшего звуков трубы уже сорок лет и служившего приятным воспоминанием о прошлом, наподобие танка времен Первой мировой войны.
С Мейн-стрит на площадь выезжали машины, останавливаясь в неположенных местах. Из них выбегали люди и тоже направлялись к Мелоунам.
Через мост с противоположного берега Тонекенеке спешили молодой Тру (Хайатт), Эди Голуб, старый Эйв Элвуд и Мэри Григгс (она работала в закусочной Эйва в ночную смену, но сегодня заменяла заболевшую напарницу).
Казалось, на площади собрался весь город, включая семью Дона Джеймса и еще девять негритянских семей, которые начали селиться в Нью-Брэдфорде, вызывая недовольство некоторых, включая Джо Бэррона, дружка Мэри, Джимми Уикоффа, толстуху Дотти из салона красоты и отца Уэйла в сутане и воротничке — в это время дня по вторникам в католической церкви ничего не происходило, но добрый патер обладал театральными наклонностями и считал, что одеяние помогает привлекать внимание публики к церкви (вот почему в фильмах всегда фигурируют католические или, на худой конец, епископальные священники — пастыри Высокой церкви[101] тоже носят перевернутые воротнички). Жители валили валом, как на базар, аукцион или другое подобное мероприятие. В Нью-Брэдфорде новости разносятся быстро, но эта побила все рекорды. Полицейского (или бывшего полицейского?) Уэсли Мелоуна и его жену люди засыпали вопросами, которые Эллен впитывала с жадностью пьяницы после длительного воздержания. Мелоун с удивлением слушал веселую болтовню жены — было невозможно представить себе, через что ей недавно довелось пройти.
Мелоун тоже чувствовал себя слегка навеселе, как после свадьбы, когда он выпил лишнего и первые три часа брачной ночи ему пришлось провести в ванной мотеля, где Эллен держала его голову над раковиной. Он ощущал внутренний жар, какой чувствуют впервые открывающие для себя Нагорную проповедь, «Золотое правило»,[102] о котором постоянно вещают католические священники, пасторы и раввины, или какой испытал он, когда тот парень сказал, что ни один человек не является островом, — иными словами, когда осознают свою принадлежность к человеческой расе.