— Но, Пучи, — надула губки блондинка, — я никогда не слышала, чтобы ты так говорил.
— Ты отлично знаешь, что я могу говорить по-всякому, — откликнулся Персивал Йорк.
— Разве я сделала что-нибудь не так? — захныкала она.
Персивал окинул ее взглядом. В его глазах, напоминающих глаза лемура, светились твердость и настойчивость, не походившие на обычно свойственную ему капризную беспорядочность. Блондинке он впервые казался человеком, сбросившим тяжкую ношу и строящим большие планы.
— Как правило, ты все делала весьма недурно, — одобрительно заметил Персивал. — Но не забывай, моя милая, что и получила ты достаточно. Бесплатные развлечения, цветы, сладости, наряды, украшения…
— Пучи, я не хотела…
— И прекрати называть меня «Пучи»! Здесь общественное место.
Блондинка огляделась. Место было весьма уединенным, но формально и в самом деле общественным.
— Может быть, снова пойдем в отель, Пу… я хотела сказать, дорогой?
— Мне хорошо и здесь.
Блондинка закусила нижнюю губу так, что помада осталась у нее на зубах.
— Теперь ты выслушай меня, Перс. Все время, пока мы с тобой знакомы, нам приходилось прятаться по углам, но я ни о чем не спрашивала и ничего не требовала. А сейчас ты обращаешься со мной как с грязью!
Она в бешенстве взмахнула вилкой и вонзила ее в филе, после чего, испугавшись собственной вспышки, мрачно уставилась на ручку вилки, торчащую из тарелки, словно ракета на стартовой площадке.
Персивал тихо заржал. Блондинка попыталась присоединиться к его смеху, но безуспешно.
— Позавчера все еще было так хорошо, — протянула она, словно обращаясь к самой себе.
— Ну, — заметил Персивал, — с тех пор кое-что произошло.
— Что именно?
— Лошадь, на которую ставили двадцать к одному, пришла к финишу первой, на Среднем Востоке очередной кризис, а я ходил в Главное полицейское управление.
— Ты ходил в управление? Зачем, Перс?
— Они поймали парня, который прикончил мою кузину Майру.
— Вот как? Этого не было в газетах. Кто же он?
— Уолт.
— Кто-кто?
— Уолт! Можешь себе такое представить?
— Ты имеешь в виду этого пучеглазого придурка, который ходит, как будто скользит по рельсам? Но почему?
— Очевидно, потому, что у него мозги набекрень. Да какая мне разница? Они засадили его, и этого для меня вполне достаточно.
Она снова прикусила губу.
— Так вот, Перс, почему ты… такой?
— Совершенно верно. — Персивал шумно втянул в себя воздух. — Именно поэтому. Кто, по-твоему, стоял на очереди в его хит-параде?
В глазах блондинки появилось осмысленное выражение.
— Бедненький Пучи! Конечно, ты просто…
— Заткнись, безмозглая зануда! — рявкнул Персивал с такой свирепостью, что блондинка взвизгнула и отшатнулась, инстинктивно прикрыв лицо руками, на которых поблескивали кольца. — Слушай, Мейбеллин, это твоя последняя бесплатная поездка на моем автобусе, так что лучше наслаждайся ею, пока можешь.
— Во-первых, меня зовут не Мейбеллин, а во-вторых, почему последняя?
Приступ бешенства отпустил Персивала, который перенес внимание на мясо.
— Ты хочешь от меня избавиться?
Он весело взмахнул бутылкой «Табаско».
— Ты сама так сказала.
— Я не должна сидеть здесь и выслушивать все это!
— Верно, — весело согласился Персивал.
Блондинка издала угрожающий звук, но затем решила прибегнуть к женской беспомощности: приложила салфетку к губам и глазам, оставив на ней мандариновые и серебристые пятна.
— Что происходит с нами, Персивал?
— Со мной происходит то, — ответил он, не переставая жевать, — что я теперь в состоянии выбирать себе все самое лучшее. Так что не порть того, что у нас было, и радуйся, что получила хоть что-то.
Блондинка выпрямилась на стуле.
— Ты не можешь так поступить со мной, слизняк! — прошипела она.
— Ошибаешься, — усмехнулся Персивал Йорк.
— Ну погоди! Знаешь, что я с тобой сделаю?
— Ничего, — невозмутимо ответил он, — и хочешь знать, почему? Потому что у меня будет столько денег, что мне ничего не сможет сделать даже сам Господь Бог!
Блондинка вскочила как ужаленная, подхватила сумочку, меховую накидку из бобра, крашенного под норку, и понеслась к выходу. У дверей она обернулась и завизжала:
— Ты еще пожалеешь о том дне, когда положил на меня глаз!
— Уже жалею, — весело отозвался Персивал, в то время как посетители, официанты, кассир и метрдотель застыли в шоке. — Так что вали отсюда, паршивая шлюха, и чтобы я тебя больше не видел!
Блондинка удалилась, и Персивал, посмеиваясь, вернулся к своей тарелке.
— Все в порядке, сэр? — осведомился скользнувший к нему официант.
— В полном порядке, — ответил Персивал, продолжая усмехаться. Протянув вперед руку с вилкой, он подцепил остаток филе на тарелке блондинки и переместил его на свою тарелку. — Передайте мои комплименты корове и принесите бутылочку виски.
По предложению Эллери они сначала зашли в игрушечный магазин. Эллери выбрал печатный набор со шрифтом, соответствующим буквам на карточках, после чего они направились в Йорк-Сквер.
На звонок инспектора в дверь замка Персивала неожиданно отозвалась миссис Шривер. После смерти Майры Йорк экономка, казалось, уменьшилась в размерах, за исключением подбородка, торчащего вперед еще более упрямо, чем раньше. При виде Квинов в ее глазах появилось доброжелательное выражение.
— Инспектор, мистер Эллери, входите, входите!
Они вошли в дом. Экономка переводила печальный взгляд с одного на другого.
— Что-нибудь случилось?
— Ничего, миссис Шривер, — мягко ответил инспектор. — Мистер Йорк дома?
Экономка покачала головой.
— Я одна, убираю за ним.
— Вы знаете, когда он вернется?
— Надеюсь, после того, как я закончу уборку и уйду, — сердито буркнула маленькая храбрая женщина.
— Вот как? — удивился Эллери. — Значит, вам не нравится мистер Йорк?
Миссис Шривер так быстро закивала, что ее голова начала вибрировать, как струна.
— Он хочет, чтобы я убирала, и я убираю. Только я это делаю для себя, а не для него. Он грязнуля, словно Schwein![39]
— Мистер Йорк просил вас убрать в его доме?
— Да. «Приведите в порядок мой дом, — приказал он, — пока я приведу в порядок мою жизнь». — Никто из Квинов не улыбнулся, так как в голосе экономки слышался искренний гнев. — А потом добавил: «Все, что мне нужно, это хорошая женщина вроде вас, хозяюшка» — и, простите, шлепнул меня по Sitzplatz.[40] Я так разозлилась, что готова была его ударить! Но когда не можешь сражаться со Schwein, сражаешься с ее Schweinstall[41] Вы не поверите, сколько в этом доме грязи!
— Чего же еще можно ожидать от человека, который шлепает женщину по Sitzplatz, — заметил Эллери, и миссис Шривер рассмеялась, сама того не желая.
Воспользовавшись паузой, Эллери развернул печатный набор.
— Миссис Шривер, во время уборки вам не попадалась такая игрушка?
Экономка, нахмурившись, посмотрела на коробку и покачала головой. Эллери поднял крышку, показал ей печати с деревянными ручками и штемпельную подушечку, но результат был тот же.
— Вы уверены, миссис Шривер?
— Когда я делаю уборку, — заявила экономка, — то делаю ее как надо. Таких вещей в этом доме нет.
— Мы бы хотели полностью в этом убедиться. Не поможете ли вы нам все проверить? — попросил инспектор.
В течение следующих семидесяти пяти минут он молился, чтобы под его началом работали такие люди, как миссис Шривер. Ни один уголок, ни одна щель в маленьком замке не ускользнули от ее внимательного взгляда. Она даже помогла им обследовать трубы, выходящие из погреба.
Наконец усталый, грязный и мрачный Эллери был вынужден согласиться, что единственным игрушечным печатным набором во всем доме был тот, который он принес с собой. Миссис Шривер вытянула из них обещание, что они как-нибудь позволят ей угостить их штруделем, пирогом с патокой и голландским пивом, и они оставили ее выбивающей пыль из ковра в гостиной Персивала Йорка с такой яростью, как будто это был его владелец или ее личный враг.
— Итак, — почти весело сказал старик, когда они вышли из дома, — у Персивала нет печатного набора. Где ты хочешь поискать его теперь?
— В комнате Уолта.
— Мы искали там три раза, как пьяница ищет последнюю каплю.
— Тогда в доме Роберта.
— То же самое.
— А в гараже?
— Мы только машины на части не разобрали.
— Давай-ка посмотрим там снова, — предложил Эллери.
Они прошли в гараж через парк, позади дома Роберта Йорка, и провели там тщательный осмотр. Инспектор показал Эллери, где стояла коробка с ядом, а тот продемонстрировал, где Уолт, по его словам, находился во время убийства Роберта Йорка — под спортивным «райаном». Они уже собирались убрать все с полок, чтобы простучать и обмерить находящиеся за ними стены, когда сын предупреждающим жестом вцепился в руку отца.
Квины прислушались, затаив дыхание, и услышали за закрытой дверью шаги, приближающиеся к гаражу.
Правая рука инспектора скользнула под пиджак и вернулась назад с пистолетом. Эллери расправил плечи так, что затрещали суставы, и, пригнувшись, двинулся к двери.
Шаги приблизились и остановились. Инспектор поднял оружие.
Ручка начала медленно поворачиваться, и дверь внезапно распахнулась. Инспектор с отвращением плюнул и спрятал пистолет.
— Вы очень легко могли потерять полголовы, Арчер, — заявил Эллери. — Тем не менее, вы вели себя как герой.
— А вы меня порядком напугали, — откликнулся Арчер с кислой усмешкой. — Я ведь не знал, что это вы.
— А мы забыли, что вы до сих пор занимаетесь делами Роберта. Как идет работа?
— Такая коллекция марок по зубам только мультимиллионеру, — сообщил Арчер, с любопытством осматриваясь вокруг. — Могу я вам чем-нибудь помочь?
— Нет, — отрезал инспектор Квин.
— Да, — сказал Эллери и взял со скамьи пакет. — Мы ищем вот такую вещь. — И он снял обертку.
Отец и сын внимательно наблюдали за реакцией Арчера, но тот и бровью не повел.
— А что это такое? — спросил он и, наклонившись, прочел вслух: — «Волшебные печати». О, понимаю. Этой штукой были напечатаны буквы на тех нелепых карточках.
— Да, — подтвердил инспектор Квин.
— Нет, — произнес Эллери. — Не этой, а такой же, как эта, и мы не можем ее найти. Вы когда-нибудь видели такой набор в Йорк-Сквере?
Арчер покачал головой.
— Между прочим, я слышал, что вы арестовали Уолта. Неужели вы в самом деле думаете, что это сделал он?
— Возвращайтесь к вашей работе, — вздохнул Эллери. — Мы здесь еще немного пороемся.
— Если понадобится моя помощь, позовите. — Арчер помахал рукой и вышел.
Когда они поднимались по узкой лестнице на верхний этаж гаража, инспектор проворчал:
— Не знаю, Эллери, что ты рассчитываешь найти, но если, по-твоему, комната миссис Шривер должна быть сверхаккуратной, а комната Эмили — походить на келью монахини, то в комнате Уолта ты едва ли обнаружишь какое-нибудь подтверждение его вины.
— Человек не может годами жить в комнате, не оставив в ней никакого отпечатка своей личности, папа.
— У Уолта нет личности — в этом заключается его тайное оружие.
Инспектор Квин извлек связку ключей, которую захватил с собой. Второй из них подошел, старик бесшумно открыл дверь, и Эллери шагнул внутрь.
После темной лестницы он замигал от обилия белого цвета. Пол и большой стол были изготовлены из побеленных вощеных сосновых бревен; простые белые занавески напоминали наволочки для подушек; белая, без единого пятнышка простыня была туго подвернута на койке, напоминая казарму; подставка прямоугольной настольной лампы с белым абажуром сделана из той же побеленной сосны. Помещение было настолько чистым, что вызывало неприятные ощущения.
— С таким же успехом он мог жить в таблетке аспирина, — проворчал инспектор. — Ну что, я не преувеличивал?
Эллери все еще был не в силах пошевелиться от изумления.
— Чем же он мог заниматься, живя здесь?
— Очевидно, читать.
Инспектор указал на маленький книжный шкаф, разумеется, белого цвета, стоящий между дальним концом койки и стеной. Эллери подошел к нему, толкнул койку, отодвинувшуюся абсолютно бесшумно, и присел на корточки.
— «Изделия из фанеры», — читал он названия на корешках. — «Руководство по каменной кладке», «Справочник столяра». Четыре книги об уходе за газонами. «Розы». «Насосы». «Отопительная система». «Электропроводка». Английская католическая Библия… Постой, тут еще «Библия для современного читателя» в мягкой обложке и исправленное издание американской Библии! — Эллери огляделся вокруг. — Зачем ему понадобились три Библии?
— Четыре, — поправил инспектор. — Еще англиканская Библия заперта в ящике стола. — Он отпер ящик.
Эллери встал и склонился над ним.
— «Оксфорд, с любезного согласия…» Великолепно, папа! Это символизирует…
— Что символизирует?
— Преданность Долгу с большой буквы, — Эллери махнул рукой в сторону книжного шкафа. — Две полки книг, связанных с исполнением долга — как служебного, так и религиозного. Уолт — зомби, робот, делающий лишь то, что должен делать…
— И не делающий того, что не должен? — осведомился инспектор. — Ты это имеешь в виду?
— Совершенно верно. Эта комната подводит черту под всеми сомнениями. Человек, который жил здесь, не мог — повторяю, не мог — задумать эти изощренные преступления. Они для него слишком изобретательны и… романтичны.
— Романтичны?!
— Ну, рискованны… Единственный способ, которым Уолт мог их совершить, — это по чьим-то указаниям, под чью-то подробную диктовку, осуществляемую постепенно, шаг за шагом. И кто бы ему ни диктовал, он не сидит у тебя в камере.
— Вот одежда Уолта, — переменил тему инспектор.
В одном из углов комнаты перегородка отделяла крошечную ванную. Дверной проем прикрывал белый занавес. В другом отделении с отодвинутыми занавесами строго по прямой линии висела на вешалках одежда, а на полу стояла обувь. Два дешевых, но приличных костюма — черный и коричневый. Две пары туфель — также черных и коричневых. Три пары рабочей обуви отличного качества. На полках аккуратно лежали черные и коричневые носки, нижнее белье, носовые платки. Рубашки, очевидно, были выстираны и выглажены вручную, так как они висели на вешалках, а не были сложены. У перегородки стояла гладильная доска; в углублении — утюг. Каждое местечко было использовано в этом миниатюрном складе.
— Если он спрятал набор здесь, — заметил Эллери, — то, должно быть, упаковал во что-то.
— Посмотри-ка на кухне, — посоветовал инспектор.
Эллери дважды повернулся кругом, прежде чем заметил «кухню»: электрическую плиту с двумя горелками и опущенный вниз от стены напротив окна откидной столик, на котором стоял массивный белый фарфоровый сервиз. Из кофейника торчали блестящие ложки — чайная и столовая, вилка и нож. Холодильника не было; Уолт, очевидно, держал пищу в банках и коробках, стоящих рядом с посудой. Раковина отсутствовала — должно быть, он использовал умывальник в ванной.
Эллери задумчиво подошел к маленькому окну, нарушавшему строгие пропорции помещения. За ним он увидел край замка Роберта Йорка и кусочек парка, за которым находился парадный вход в дом Майры.
Внезапно Эллери застыл, прикрыв глаза ладонью.
— В чем дело, сынок?
Эллери нетерпеливо покачал головой, опустил руку и направился к двери.
— Сейчас вернусь, — пообещал он и побежал вниз по лестнице.
Подскочив к окну, старик увидел, как его сын, выбежав из боковой двери гаража, на бегу повернулся и посмотрел наверх, споткнулся, поднялся и вернулся в здание.
— Эллери, какого дьявола?..
Задыхающийся Эллери остановил его, подняв руку, затем, подобрав стоящий у стола стул, поставил его перед окном, влез на него и надавил кулаками на потолок.
Инспектор раскрыл рот от изумления, ибо потолок над окном — вернее, один кусок спрессованной древесины — легко приподнялся, обнажив черное пространство. Эллери запустил руку за ближайшую перекладину и вскоре извлек яркую коробку с надписью: «Волшебные печати». Спрыгнув вниз — при этом панель на потолке опустилась с глухим звуком — он передал игрушку отцу и в изнеможении упал на стул.
Лицо старика представляло в этот момент любопытное зрелище. Подобно тому как комбинация всех цветов солнечного спектра воспринимается глазами белым цветом, так все эмоции инспектора — удивление, самоунижение, профессиональная досада, гнев на подчиненных и полдюжина других — придали его лицу абсолютно пустое выражение. Машинально он поставил коробку на стол Уолта, поднял крышку, вытащил носовой платок, извлек с его помощью букву «J», осмотрел ее, покачал головой, проделал то же самое с буквами «H» и «W», а потом со всеми остальными буквами и цифрами.
— Чернила на штампующей поверхности есть только на буквах «J», «H» и «W», — сообщил старик. Закрыв крышку, он посмотрел на сына, который все еще тяжело дышал, и проговорил: — Если бы я знал, что ты можешь это сделать, то повернулся бы к тебе спиной и велел дать мне хороший пинок в зад. Не будешь ли ты так любезен объяснить мне: это ты гений или я идиот? Опытные полицейские и я лично трижды обыскивали эту комнату. А ты только вошел, осмотрелся и…
— Перестань, папа, — с раздражением прервал его Эллери. — Просто ты не заметил одну вещь, а я заметил. Слуховое окно находится под крутой крышей, а внутри потолок очень низкий. Значит, там должно быть пустое пространство. Меня беспокоит совсем не это.
— Однако ты порядком посуетился, чтобы найти печатный набор! — фыркнул старик. — Что с тобой, Эллери? Твоя находка обеспечит успех дела против Уолта и отправит его прямиком на электрический стул.
— Вот это меня и тревожит, — пробормотал Эллери. — Моя находка вешает на него все три убийства.
— По-твоему, коробку подложили сюда, чтобы сфабриковать против него улики? Опять думаешь о Персивале?
— Нет, насчет этого я был не прав, — ответил Эллери. — Не сомневаюсь, что ты найдешь на печатном наборе отпечатки Уолта. Я готов допустить, что Уолт совершил эти три убийства, но не могу поверить, что он спланировал их.
— Что ты делаешь? — забеспокоился старик, ибо Эллери внезапно поднялся и опять полез на стул.
— Хочу посмотреть, нет ли там чего-нибудь еще. Эллери снова приподнял оштукатуренную панель.
Свободной рукой нащупал дно тайника. Внезапно на его лице отразилось удивление. Наблюдавший за ним инспектор напряженно застыл.
— Что там, Эллери?
— Похоже на скоросшиватель.
Он извлек находку наружу. Это и в самом деле оказался скоросшиватель с несколькими листами бумаги внутри.
Стоя на стуле в белой и стерильно чистой комнате Джона Хенри Уолта и читая верхний лист в скоросшивателе, пока инспектор Квин суетился внизу, Эллери удовлетворенно вздохнул, его напряженные плечи расслабились и на лбу разгладились морщины.
Однако, когда Эллери слез со стула, передал скоросшиватель отцу и тот начал читать верхний лист, лицо старика омрачилось еще сильнее, ибо он прочитал следующее:
«Дорогой Уолт!
Ты знаешь, кто я такой.
Ты не знаешь, что тебе это известно.
Ты будешь это знать.
Я пишу тебе, дабы сообщить, что мне известно, кто ты в действительности. Я знаю опытность твоих рук, знаю твою способность к послушанию, знаю, откуда ты явился, что делаешь, о чем думаешь и чего хочешь, знаю твою великую судьбу.
Ты нравишься мне.
«.