Подбородок Дидриха тяжело опустился ему на грудь, а глаза снова были закрыты. Казалось, что он опять уснул в инвалидном кресле. Однако Эллери не стал останавливаться.

— Когда я позвонил вам той ночью и предупредил, что ваша жизнь в опасности, мистер Ван Хорн, вы поняли, что великий момент наконец настал. Если раньше вы и сомневались, то все сомнения развеялись, как только я сказал, что для возвращения к вам мне понадобится минут сорок — сорок пять. Подобный отрезок времени идеально соответствовал намеченной вами цели. Сорока или сорока пяти минут с лихвой хватало, чтобы осуществить задуманное.

По-моему, мистер Ван Хорн, вы собирались в ту ночь убить Салли независимо от того, обнаружил ли я задуманную вами модель десяти заповедей или нет. Если бы я не догадался о ней прямо перед убийством Салли, то неизбежно сделал бы это позднее, благодаря искусно подстроенным вами свидетельствам. Но допустим, что случилось бы самое худшее и я по глупости не сумел бы обнаружить и определить вашу модель. Бесспорно, вы были готовы и к такому варианту. Вы бы просто раскрыли мне ее как версию или прозрачно намекнули бы о ней, и в конце концов до меня бы дошел весь масштабный замысел. Бог знает, но вы почти ничего не оставили на произвол судьбы, всю неделю продолжая подбрасывать мне цифру десять, и рисковали крайне осложнить свое положение. Вспомните, что вы воспользовались номером 1010 для моей встречи с шантажистом в «Холлисе» и номером 10 для получения четырех писем в «Апем-Хаус», а теперь выбрали 10-ю камеру хранения на станции в Райтсвилле для второй «порции» — двадцати пяти тысяч долларов!

Я предоставил вам время, и, как уже говорил, его хватило с лихвой. Уолферт не ночевал дома, — или это вы, мистер Ван Хорн, предложили вашему брату срочную и важную работу в офисе на целую ночь? Ваша мать, очевидно, никуда не выходила из своей комнаты, ну а если и выходила, вы без труда смогли бы заставить ее вернуться туда. Лаура и Эйлин спали — в Райтсвилле привыкли ложиться рано. Так что вряд ли кто-нибудь мог вам помешать. Я сейчас процитирую фразу, мистер Ван Хорн, послужившую сходным целям и впервые произнесенную в 1590 году: «Берег был чист». И пока я, чуть не сломав свою глупую шею, на полной скорости несся назад в Райтсвилл, надеясь вас защитить и обеспечить вашу безопасность, — вы спокойно поднялись наверх, к Говарду, вновь со стаканом воды на ночь. И вновь подсыпали туда наркотик. А затем спустились на второй этаж и попросили Салли лечь в вашу постель. Там вы задушили ее и оставили труп в вашей кровати. Опять зашли к Говарду, вложили ему в руку четыре вырванных волоса Салли и с помощью пинцета загнали под ногти Говарда кусочки окровавленной кожи с шеи. Затем вернулись к себе в кабинет, заперли дверь, выполнив мое распоряжение, погасили свет и стали ждать, когда я появлюсь.

Дело было сделано. Последний взмах кисти по классическому полотну. Теперь вам оставалось лишь немного солгать мне и продемонстрировать ваш артистический дар — несложная задача для человека с вашим воображением и талантами. В сущности, в ту страшную ночь вы даже превзошли самого себя. Вы мастерски обвели меня вокруг пальца, — чего стоит одна ваша ложь о Салли, якобы ждавшей вас в вашей спальне! По вашим словам, она собиралась «сообщить вам нечто важное». То есть вы ясно дали понять, что Салли была намерена признаться вам в измене. С каким вдохновением вы тогда сыграли! Как легко убедили меня, что Салли ждала вас в вашей спальне. Да, это была просто гениальная находка.

И ведь я попался на вашу удочку, мистер Ван Хорн, — угрюмо заметил Эллери. — Я принял все десять доказательств. Для меня вы стали жертвой, и я, Эллери Квин, крохотный божок разума, обставил декорациями ваш завершающий удар. Мои «блистательные» дедуктивные выводы плюс неоспоримые свидетельства — волосы Салли в руках Говарда и кусочки ее кожи под его ногтями — не оставили никакой лазейки ни Говарду, ни мне.

Потому что, по правде говоря, — медленно произнес Эллери, — я обеспечил прикрытие вашего героического плана и позволил вам навязать Говарду эти десять преступлений. Без меня вы бы не провели операцию с таким совершенством. А значит, я помог вам убить Говарда. Я был вашим крохотным божком — соучастником — до, во время и после свершившихся событий.

Теперь массивная голова Дидриха приподнялась, его глаза открылись, а рука с обвисшей кожей нетерпеливо зашевелилась.

— Вы обвинили меня в чудовищном преступлении, — оживленно отозвался он. — И должен признаться, что в вашем изложении история звучит довольно правдоподобно. Но замечу, просто в интересах истины, — меня поразило, что из системы ваших аргументов выпал один факт, увы, способный ее разрушить.

— Неужели? — обратился к нему Эллери. — Мистер Ван Хорн, я чрезвычайно рад это слышать. Ведь я еще ни разу в жизни не анализировал дело, внушавшее мне подобную тревогу. Одна подробность, и все может затрещать по швам.

— Что же, мистер Квин, в таком случае расслабьтесь и передохните, — заявил Дидрих с почти прежней силой в голосе. На его иссохших щеках выступил легкий румянец, когда он подкатил в инвалидном кресле поближе к столу. — Вы утверждаете, что Говард не убивал мою жену, хотя мальчик, конечно, это сделал, решив, будто убивает меня. Но если Говард был невиновен, то почему же он не отрицал своей вины, когда вы во всеуслышание назвали его убийцей? Ведь невиновный человек должен был так поступить! А как он отреагировал на вашу речь? Он лишил себя жизни! Разве вам не ясно? Нет, ваша версия не срабатывает. Разумеется, Говард был виноват. Бедный мальчик понял, что вы приперли его к стенке, и не мог ничего отрицать. И, покончив с собой, он тем самым признал свою вину.

Но Эллери покачал головой:

— Нет, ничего не получится, мистер Ван Хорн. Подобно многим обстоятельствам этого дела, факт, предложенный вами, верен, но лишь отчасти. Вы сказали полуправду или, точнее, опять замаскировали ложь под правду, что в прошлом году давало вам огромные преимущества.

Да, правильно, Говард не отрицал своей вины, но не потому, что он и впрямь был виноват. Он не отрицал своей вины оттого, что считал себя виноватым!

Говард не знал, что вы подсыпали ему наркотик, мистер Ван Хорн. Он подумал, как, впрочем, подумал и я, что у него начался очередной приступ амнезии. Когда он пришел ко мне в Нью-Йорке, его мучил страх и он не мог говорить ни о чем, кроме своей болезни. И когда он попросил меня приехать в Райтсвилл, то имел в виду главным образом эту причину: он хотел, чтобы я понаблюдал за ним, находился с ним рядом, если ему, не дай бог, вновь изменит память. Чтобы я выяснил, как он вел себя во время приступа. Тогда он признался мне, что превращается в доктора Джекила и мистера Хайда, поскольку, очнувшись, ровным счетом ничего не помнит о происшедшем.

Вы знали об амнезии Говарда, мистер Ван Хорн, и его болезнь являлась краеугольным камнем возведенной вами поистине убийственной постройки. Говард был одержим страхом. Он опасался, что во время своих «провалов» он совершал какие-то преступления. Вам было известно и об этом, и вы поняли, что когда он придет в себя после — как показалось ему, да и не только ему, но и мне, в общем, всем, кроме вас, — очередного «провала», узнает о задушенной Салли и обнаружит у себя в руках ее волосы, а под ногтями кусочки кожи, то… сочтет себя виновным. Психологическая подоплека его амнезии приучила Говарда без каких-либо вопросов принимать на веру любое свидетельство его преступлений.

Из-за подобной тяги к саморазрушению Говард всегда был потенциальным самоубийцей, мистер Ван Хорн. У людей типа Говарда врожденное стремление к самоубийству, оно заложено в психологическом образце личности. Например, по его собственному свидетельству, когда он после приступа выбрался из «провала», случившегося с ним в Нью-Йорке, — из-за которого он, собственно, и обратился ко мне, — несколько минут размышлял, не выброситься ли ему из окна ночлежки. Тогда я прямо спросил его, возникало ли у него и раньше, по окончании приступов, желание покончить с собой, и он откровенно ответил, что три раза пытался свести счеты с жизнью.

Нет, я не увидел в самоубийстве Говарда ничего необычного или внутренне чуждого ему, после того как я продемонстрировал его «вину», мистер Ван Хорн. Он был твердо убежден в том, что убил Салли, осознал, что его жизнь тоже кончена, и выбрал путь, который всякий человек, знакомый с особенностями его характера, — и, в частности, вы, мистер Ван Хорн, вы ведь с ними хорошо знакомы? — мог бы легко предвидеть.

И уж поскольку речь зашла обо мне, — внезапно отвлекся Эллери, — то я, наконец, догадался, что все признаки, указывавшие на вас как на «бога из машины», были известны мне еще в прошлом году, когда я, ради вашего спасения, обрек Говарда на верную смерть.

Да, все козыри были у меня на руках, и даже ваш интерес к психологии — интерес, без которого, как я уже неоднократно заявлял, вы бы не смогли разработать план ваших преступлений. Вы сами хладнокровно вручили мне эти «ключи» при нашей первой встрече, во время беседы за столом. Вы тогда заговорили о книгах и их связи с повседневной жизнью. И включили в короткий список практически важных для вас книг «несколько исследований человеческого сознания». Что это за исследования, мистер Ван Хорн? Боюсь, что я не слишком тщательно осмотрел вашу библиотеку?

Дидрих по-прежнему чуть заметно улыбался, и Эллери впервые бросилось в глаза, что его улыбка похожа на ухмылку Уолферта. Раньше, когда лицо Дидриха было полнее, это сходство не обращало на себя внимания.

— По-моему, не стоит даже напоминать вам, мистер Квин, что я всегда являлся поклонником и ваших детективных романов, и вашей реальной деятельности, — начал Дидрих. — Однако я сразу сказал вам в прошлом году, когда вы сюда приехали, что, невзирая на мое восхищение, я считал и продолжаю считать ваш метод, столь прославленный «метод Квина», крайне слабым в одном отношении.

— Я опасаюсь, что не только в одном, а в целом ряде, — откликнулся Эллери. — Но что вы конкретно имеете в виду?

— Вещественные доказательства, — с удовольствием произнес Дидрих. — Те самые доказательства, которые полицейские, лишенные воображения, окружные прокуроры, привыкшие руководствоваться фактами, и судьи с их жесткими судебными правилами требуют, чтобы обвинить человека в преступлении. Логика, пусть даже блистательная, увы, не производит впечатления на служителей закона. Им нужны неоспоримые свидетельства, прежде чем они предъявят подозреваемому обвинения и он не сможет от них защититься.

— Хороший аргумент, — кивнул Эллери. — Я тоже не намерен защищаться и скажу лишь одно. Я всегда оставлял сбор доказательств на долю профессионалов. Тех, кто должен этим заниматься. У меня другая функция — выявлять преступников, а не наказывать их. И я вполне допускаю, что кто-нибудь, на кого я указал перстом логики, наймет за деньги сборщиков доказательств и сумеет оправдаться, если мне не хватит фактов. Однако, — продолжил Эллери уже более мрачным тоном, — я не думаю, что проделанная работа сможет им существенно помочь.

— Вы так не думаете? — переспросил Дидрих и улыбнулся. На этот раз его улыбка была точь-в-точь как у Уолферта.

— Нет. Вы действовали на редкость искусно и с размахом, но все же оставили кое-какие пробелы. И, удачно выступив в роли шантажиста, повторяю, сыграв ее изобретательно и смело, попались на свой собственный крючок. В прошлом году владельцы ломбардов в разных городах, где вы закладывали драгоценности Салли, описали вас не слишком четко и в самых общих чертах. Им не на кого было сослаться. Но теперь можно будет показать им вашу фотографию или даже устроить с вами очную ставку. И пока у вас еще есть время, я отнюдь не исключаю, что кто-то из этих владельцев ломбардов опознает в вас человека, заложившего драгоценности. А потом — номера в отелях «Холлис» и «Апем-Хаус», которые шантажист использовал, чтобы получить первые двадцать пять тысяч долларов. Тогда я не стал исследовать обстоятельства, ведь Салли и Говард просто умоляли меня соблюдать осторожность. И вы это, конечно, тоже учитывали. А сейчас имело бы смысл устроить тщательную проверку. Вы должны были расписаться в двух регистрационных книгах. Эксперты установят ваш почерк. А служащие отелей даже смогут подтвердить, что именно вы заказали оба номера.

Возможно, что вы блефовали с фотокопиями писем, но у вас был хороший шанс или, во всяком случае, единственный шанс доказать, что вы способны осуществить свою угрозу и пустить их в ход, не ограничившись уже отданными письмами. Если это правда, то фотокопии станут серьезной уликой против вас. Интересно, не пользовались ли вы типографским оборудованием газеты «Райтсвиллский архив»? Как-никак, в прошлом году она принадлежала вам.

И наконец, сами деньги. Говард взял пятьдесят пятисотдолларовых купюр из вашего сейфа, вручил их мне, а я, в свою очередь, передал их «шантажисту», а иными словами, вернул вам. — Эллери наклонился и любезно осведомился: — Вы уничтожили эти двадцать пять тысяч долларов, мистер Ван Хорн? Сомневаюсь. Основная слабость вашего плана состояла в том, что вы были твердо уверены: уж вас-то никогда не заподозрят. Вряд ли вам могло прийти в голову сжечь пятьдесят пятисотдолларовых купюр. Вы ведь знаете, как достаются деньги, и у вас был тернистый жизненный путь — от бедняка разнорабочего до крупного бизнесмена. Но я также сомневаюсь, что вы решились их использовать. Скорее всего, вы где-то спрятали эти купюры, мистер Ван Хорн. Уверяю, больше у вас не будет возможности их уничтожить. Да, кстати, я до сих пор сохранил ваш список с их серийными номерами. Это своего рода «память» о моем самом знаменательном «успехе».

Дидрих поджал губы и нахмурился.

— Не знаю, не могу сказать, что вы сделали со вторыми двадцатью пятью тысячами долларов. С деньгами Дж. П. Симпсона, которые я оставил для вас в камере хранения на станции Райтсвилла. Но возможно, в банке есть запись этого счета, и если вы положили их туда, где хранятся ваши прочие счета, то вбили еще один гвоздь в крышку вашего гроба.

— Поверьте мне, я стараюсь с уважением следить за ходом ваших рассуждений, мистер Квин, — отозвался Дидрих. — Возразите мне, если я ошибаюсь. Допустим, что все это правда, однако она способна лишь связать меня с шантажистом, и не более того.

— И не более того, мистер Ван Хорн? — засмеялся Эллери. — Доказывать, что вы шантажист, будет следствие. Ему предстоит серьезная и важная работа. И тогда выяснится, что вы знали об интимных отношениях вашей жены с Говардом. А значит, будет разрушена единственная линия обороны, которая до поры до времени психологически оправдывала вашу роль в целом деле: презумпция вашего неведения о происходящих событиях. У вас появится мотив, мистер Ван Хорн, и дело обернется против вас.

Я могу вообразить себе, как прокурор повернет дело против вас, — продолжил Эллери. — И заранее ему сочувствую, поскольку он столкнется с трудностями. Но в итоге сможет доказать две вещи. Первое — вам было известно, что жена изменяла вам с вашим сыном. Второе — вы планировали наказать их обоих и убили жену своими руками, а сына подтолкнули к самоубийству.

Но сначала следствие докажет, что вы были шантажистом. А если вы были шантажистом, то, соответственно, знали об их любовном романе. И когда следствие сделает очередной шаг, то докажет, что вы решили расправиться с ними обоими. Оно продемонстрирует ваше скрытое участие во всей череде происшествий. Это приведет к новому доказательству, и станет ясно, что Говард нарушил десять заповедей по вашей воле. Или, иначе говоря, что вы навязали ему большую часть преступлений. Боюсь, что в процессе разбирательства мои прошлогодние аргументы не выдержат суровой проверки и разлетятся на мелкие куски. Вы солгали, сказав, что обращались в детективное агентство Конхейвена и просили разузнать о родителях Говарда. Я сумею опровергнуть вашу ложь, и меня поддержит Бермер (у которого, кстати, превосходная репутация в штате). Я разоблачу вашу выдумку о мифическом докторе Сауфбридже и открыто назову вас лжецом. А Уолферт всегда сможет подкрепить мои утверждения, и я буду с неподдельным интересом наблюдать за ним, мистер Ван Хорн. Ведь он выплеснет свою ненависть к вам, накопившуюся за долгие годы.

Полиции придется поработать и над рядом других торчащих из плана углов. Вот, например, наркотик, который вы дважды подмешивали Говарду в питье, чтобы он уснул. Быть может, возникнет даже необходимость в эксгумации трупа Говарда для определения состава этого наркотика в уцелевших тканях. И если полиция справится с таким делом, то ей не составит труда доказать, что наркотик приобрели именно вы. Ну и так далее.

Однако Дидрих опять слабо усмехнулся:

— Слишком много натяжек и юридических клаузул, мистер Квин. Но, даже если согласиться с вашей логикой, в ней обнаружится ряд упущений. Сколько подробностей, и ни слова о моей причастности к самому событию… к убийству.

— Да, — подтвердил Эллери, — тут вы правы. Возможно, это никому не удастся доказать. Но, мистер Ван Хорн, лишь немногих убийц судят на основании прямых улик. Отдельные факты сведут воедино, учтут обстоятельства дела и вас… обвинят в убийстве… Да, — сказал Эллери после короткой паузы. — По-моему, это важно, мистер Ван Хорн. Вам предъявят обвинение, вы предстанете перед судом, обо всей истории снова заговорят, и великий Дидрих Ван Хорн, до сих пор вызывавший симпатии общества, обманутый муж и отец, раскроет свою суть. Окружающие поймут, что вы крайний эгоцентрик и совершили убийство из мести. Не спонтанное убийство, не эмоциональный взрыв от случайно обнаруженного предательства, а хладнокровное, обдуманное, спланированное, преднамеренное преступление.

Вы старый человек, мистер Ван Хорн, и я не могу себе представить, будто вас страшит смерть. Вы человек сильный, мужественный и вряд ли вообще чего-нибудь боитесь. Но мне кажется, перспектива быть выставленным на всеобщее обозрение вас испугает. Какая болезненная, мучительная гибель, какое ужасное наказание! От подобных наказаний человек страдает, даже когда лежит на дне могилы.

Теперь Дидрих уже не улыбался. Больше он ни разу не улыбнулся. Он безмятежно сидел в инвалидном кресле, и Эллери его не беспокоил. Мистер Квин просто стоял поодаль и глядел на старика.

Но затем Дидрих поднял голову, осмотрелся по сторонам и с горечью спросил:

— Если я поставил своей целью убить суку и навязать преступление щенку, то почему не сделал это прямо, без всяких ухищрений? Для чего мне понадобился высокопарный, нелепый замысел с десятью заповедями?

Когда Эллери ответил, его тон не изменился, хотя лицо густо покраснело.

— У детектива может быть одно объяснение, а у психолога — другое, — сказал он. — Истина — в сочетании этих объяснений.

Вы сильный, крепкий человек и большую часть жизни занимались практическими делами, бизнесом. Но по сути вы весьма рассудочны, мистер Ван Хорн. И, подобно всем тиранам, привыкли размышлять. Вы никогда не поступали наобум, под влиянием импульса. Вам нужно было заранее обдумать и спланировать каждый шаг, как в сражении или в политическом перевороте. Вы «лепили» Говарда с его младенческих лет. Вы «планировали» Салли столь же сознательно, как Говард планировал свои статуи. Она полагала, будто вы внезапно полюбили ее, и ошибалась. Она не знала, что вы решили жениться на ней еще в тот день, когда увезли ее из Лоу-Виллидж, и постепенно начали превращать в женщину, готовую в будущем разделить с вами царство.

Идея десяти заповедей в ряде отношений стала вдохновенной кульминацией вашей интеллектуальной жизни. Она обладала размахом и мощью. Она была просто грандиозной. Достойной Дидриха Ван Хорна.

А зародилась она, как и все логические построения, с предпосылки. Ваша предпосылка оказалась двоякой: вы должны были наказать предавших вас близких и, наказав их, остаться вне подозрений. Или, если сформулировать еще жестче, должны были их убить и выйти сухим из воды. Вам причинили ущерб, и ваше эго не вынесло обиды. Неудивительно, вы ведь не только эгоист, но и человек с манией величия. Оскорбившим всесильного властителя предстояло испытать на себе его гнев и могущество. Он твердо решил возместить ущерб, нанесенный его эго, и покарать обидчиков, показав, что законы, которым подчиняются обычные люди, не для него, а его власть выше любого закона.

Но совершить убийство нелегко, еще сложнее навязать его невиновному, а самому остаться вне подозрений. Если бы вы убили Салли «прямо и без всяких ухищрений», то никто не смог бы заподозрить в этом Говарда. А вот вас смогли бы, и наверняка у кого-нибудь возникла подобная мысль. Ну а если бы вы навязали убийство Говарду «прямо и без всяких ухищрений», то не исключено, что Говард в панике проболтался бы о своих отношениях с Салли. И у вас появился бы сильный мотив. Почти исключительный мотив.

Итак, согласно вашему мудрому плану, проблема заключалась в том, чтобы Говард выглядел как единственный возможный подозреваемый. Но если у Говарда в данных обстоятельствах и был мотив для убийства, то лишь для вашего убийства, а уж никак не Салли. Поэтому вам нужно было создать такую атмосферу для преступления, в которой Салли оказалась бы убитой по ошибке, вместо вас. И, самое главное, добиться, чтобы Говард ни на секунду не усомнился в своем страшном деянии!

А это, как вы понимаете, мистер Ван Хорн, крайне затрудняло вашу задачу. План приобретал все более запутанные очертания — этого никак нельзя было избежать. По-моему, проект доставлял вам удовольствие. Наполеоновский склад ума оттачивается и крепнет, преодолевая преграды. Он даже стремится к ним, а порой и творит их.

Вы дали себе время подумать, вам надо было скрыть, что вы узнали о письмах, спрятанных в японской шкатулке Салли, и вы приняли нужные меры, создали иллюзию их кражи кем-то посторонним. Потом вы немного передохнули и продолжили разработку схемы. В летние месяцы — от июня до начала сентября — вы раздумывали, анализировали и уточняли, правильно ли вами понят характер будущих жертв. Вы строили предварительные планы, но не действовали.

По-моему, вас сдерживало сознание сложности намеченного проекта и пугала его опасность. Каждая дополнительная подробность увеличивала вероятность утечки, появление лазеек, непредвиденных обстоятельств — словом, всего того, что Томас Гарди[24] называл «случайными моментами». И вы уже начали склоняться к определенному решению этой труднейшей проблемы, когда сам Говард вдруг предоставил вам прекрасную возможность.

Внезапно Эллери заметил выражение глаз Дидриха. Их взгляды скрестились, и после этого двое мужчин мысленно сошлись в поединке не на жизнь, а на смерть.

— Говард позвонил вам из Нью-Йорка и сообщил, что вернется в Райтсвилл вместе со мной. Или, вернее, он приедет сегодня же, а я последую за ним дня через два.

Вы мгновенно сообразили, что это значит. Вы давно мечтали о прикрытии, о том, как остаться невиновным в общем мнении и не возбудить ничьих подозрений, не зная, удастся ли вам обойти все рифы. Но мой приезд обеспечил вам такое прикрытие. Могли кто-нибудь усомниться в вашей невиновности или заподозрить вас в преступлении, если знаменитый детектив решит дело в вашу пользу? Это был ответ на все вопросы.

— Да, — произнес Эллери, — тут тоже не обошлось без риска. Возможно, без меня вы в чем-то чувствовали большую безопасность. Но красота идеи «Эллери Квин — пособник убийцы», ее масштаб и вероятность риска распалили ваше воображение. Это была военная кампания и битва, достойная самого Наполеона. Берусь смело утверждать, что вы не колебались.

Он остановился, и Дидрих с неподвижным выражением огромных глаз проговорил холодно и жестко:

— Продолжайте.

— Говард позвонил вам во вторник утром, а я прибыл в Райтсвилл в четверг. У вас оставалось два дня. И за эти два дня, мистер Ван Хорн, у вас родилась идея десяти заповедей, так что к моему приезду вы отрепетировали каждую связанную с нею фразу. Вы сочинили историю о детективном агентстве в Конхейвене и его «расследовании», разработали анаграмму «Яхве», отыскали могилы Аарона и Мэтти Уай на кладбище Фиделити и добавили к их фамилии букву «и». Вы привели в действие все дела, касающиеся постройки будущего музея искусств, и рассказали мне о нем вечером в четверг и о том, как вы «вчера», то есть в среду, предложили покрыть дефицит средств комитета этого музея. Через день после звонка Говарда! И вы также привели в действие давно задуманный план шантажа. Нужно ли мне напоминать, что шантажист впервые позвонил Салли в ту же среду, опять-таки через день после того, как Говард сообщил вам о моем приезде в Райтсвилл?

Все пришло в движение, как только вам стало известно о моем визите.

— Да, мистер Ван Хорн, вы отвели мне роль сообщника, и я охотно принял ее, о чем вы, конечно, знали заранее. Я делал то, что вы мне предписали, и плясал под вашу дудку, не сбиваясь с заданного ритма. Это была ваша величайшая победа, ваш триумф, мистер Ван Хорн, потому что я стал вашей самой послушной марионеткой.

Эллери вновь остановился. И продолжил явно с трудом:

— Сюжет с десятью заповедями был придуман специально для меня. Чтобы я распутал весь клубок вам в угоду, вы подготовили дело в моем вкусе. Вы успели меня очень хорошо изучить. Нет, прежде мы никогда не встречались, но вы сказали, что прочли мои книги до единой и следили по газетам за этапами моей карьеры. По-моему, вы даже произнесли такую фразу: «Я — специалист по Квину». Да, так оно и есть, мистер Ван Хорн, так оно и есть. А я вплоть до нынешнего дня ни о чем подобном и мечтать не смел.

Вы узнали меня лучше, чем я знал самого себя. Вы узнали мой творческий метод. Узнали мои слабости. Узнали, как предложить мне дело, которое меня, бесспорно, заинтересует, и решение проблемы, из которого я сделаю блистательный вывод. Ведь я в него поверил!

Вы узнали, что я всегда предпочитаю тонкие ответы очевидным, а сложные простым, что пиротехника нравится мне куда больше общих мест.

Вы узнали, что я тоже не страдаю от ложной скромности и руководствуюсь в общем-то грандиозной психологической моделью, мистер Ван Хорн. Что я люблю считать себя работником в сфере умственных чудес, и не важно, скрываю я это или нет. Вот вы и предложили мне иметь цело с чудесами мысли. Колоссальная идея! Крутой путь, запутанный, совсем как в лабиринте. Ослепительная, ошеломляющая кульминация. И я разыграл симфонию по вашим нотам, мистер Ван Хорн. Я разработал для вас это изумительное решение, и каждый восприимчивый человек восхищался моим умом. А вас ни разу не заподозрили, и это — превосходный итог.

— Да, десять заповедей, — продолжал Эллери. — И что же писали в газетах? «Эллери Квин — величайший сыщик».

Эллери говорил тем же ровным, бесцветным голосом.

— Но интересно заметить, что, точно оценив меня и в результате позволив мне разыграть спектакль с десятью заповедями, вы невольно выдали себя в одном исключительно важном, просто фундаментальном аспекте, мистер Ван Хорн.

В глазах старика мелькнули искорки любопытства.

— Когда я поставил Говарду диагноз и определил его эмоциональный кризис как следствие психоневротического поклонения образу отца, то не думал, будто в этом можно усомниться. Но когда я расширил диагноз и представил стремление Говарда нарушить десять заповедей как осознанный бунт против величайшего в мире образа отца, то есть против Бога Отца, то, очевидно, ошибся. Ведь идея десяти заповедей вовсе не принадлежала Говарду. Это была ваша идея.

Отчего у вас зародилась и созрела именно эта идея, мистер Ван Хорн? Как вы до нее додумались? Почему десять заповедей? Вы могли бы изобрести сотни других идей и снабдить их необходимыми подробностями, чтобы произвести на меня впечатление. Но нет, вы выбрали десять заповедей. Почему?

Я отвечу вам почему, мистер Ван Хорн, и, по-моему, для вас это станет единственной новостью за все время нашего разговора. Сам выбор десяти заповедей помог мне понять вас до конца. Он мог бы и раньше стать надежным путеводителем по лабиринтам и закоулкам вашей души, если бы у меня хватило ума догадаться. И суть в ваших комплексах, а не в психологии Говарда.

В прошлом году, изложив свой напыщенный тезис, я попытался объяснить прокурору Шалански, шефу Дейкину и доктору Корнбранчу, зачем Говард выбрал это орудие — десять заповедей — для разрушения образа Бога Отца и вашего образа как его земной ипостаси. Я сказал, что, должно быть, подобная идея пустила корни в душе Говарда еще в раннем детстве… благодаря его семейному окружению. Ведь его приемная бабушка была одержима религией, ну и так далее. Но, если копнуть поглубже, окажется, что мой аргумент довольно слаб — применительно к Говарду. Ваша мать, мистер Ван Хорн, согласно вашей же версии, никогда не играла в доме активную роль и не влияла на близких, по крайней мере при жизни Говарда. Да ее и видно не было, никто не обращал на нее внимания и не интересовался, где она. Говарда воспитывали няньки и репетиторы, и преобладало их воздействие, а вовсе не вашей матери. К тому же, за ее исключением, никто в вашем доме не был особенно религиозен.

Но как обстояло дело с вами и вашим детским окружением, мистер Ван Хорн? С окружением, в котором вы росли и формировались в детские годы, когда впечатления и наглядные примеры особенно сильны? Ваш отец был странствующим евангелистом, религиозным фанатиком фундаменталистского типа. И он проповедовал, поклоняясь антропоморфному, мстительному, ревнивому Богу из Ветхого Завета. По вашим словам, он сулил адские муки вам и вашему брату, и вы оба, опять-таки по вашим словам, до смерти боялись его. Говард любил своего отца, мистер Ван Хорн, а вот вы вашего отца ненавидели. Из этой ненависти и родилась ваша идея десяти заповедей, с помощью которой вы, сами того не ведая, воспользовались орудием вашего отца. Вам захотелось убить его через пятьдесят лет после его смерти от апоплексического удара.

Потом Эллери уже торопливо заключил:

— По-моему, вывод ясен, мистер Ван Хорн. Вы убили Салли и навязали это преступление Говарду. Так что смерть Говарда — тоже ваших рук дело. А я помог вам совершить преступления, и мы оба, каждый по-своему, должны быть наказаны.

— Наказаны? — переспросил Дидрих. — Оба?

— Каждый по-своему, — повторил Эллери. — Вы погубили меня. Вы это понимаете? Вы меня погубили.

— Да, я понимаю, — ответил Дидрих Ван Хорн.

— Вы погубили мою веру в себя. Как я смогу снова сыграть роль маленького божка? Я не сумею. И не осмелюсь. Я не привык, мистер Ван Хорн, распоряжаться чужими жизнями. В профессии, которую я выбрал, ставки часто бывают высоки и на кону оказывается чья-то судьба, а если не судьба, то карьера или человеческое счастье.

Но из-за вас продолжать расследования стало для меня невозможно. Я обречен и никогда больше не возьмусь ни за одно дело.

Эллери смолк.

Тогда Дидрих кивнул и почти весело осведомился:

— А как быть с моим наказанием, мистер Квин?

Эллери отодвинул вращающееся кресло и открыл рукой в перчатке верхний ящик стола Ван Хорна.