Но даже сквозь стены мрачной обители, даже из могилы на тюремно-монастырском погосте Авель, даром своим, делами и писаниями своими, воздействовал на жизнь людей, его никогда не встречавших, родившихся после его смерти, привлекал к себе их мысли, лишая сна, терзая дух и тело предсказаниями своими, серьезность коих доходила до сознания особенно хорошо тогда, когда они начинали сбываться! А сбывались они всегда.

Мы еще многое не знаем в собственной истории и, что само по себе парадоксально, иногда знаем ее менее достоверно, чем те же исторические периоды у других народов. Эту мысль выдающегося отечественного историка Василия Осиповича Ключевского (1841–1911) во многом подтверждают сегодняшние исследования тайн русской старины замечательного энтузиаста Ю. В. Росциуса.

Одной из тем своих глубоких изысканий Юрий Владимирович сделал «высшую силу» поразительного дара предвидения загадочной личности, упоминаемой как монах Авель. Вроде бы за этот дар (а скорее просто за неумелое его использование, или, как говорят сегодня, пиар) власть предержащие бросали его в тюрьмы, отправляли в ссылки и в конечном итоге сделали все, чтобы само его имя погрузить в тьму забвения. Так уж сложилась нелегкая судьба этого старца, что многие годы жизни ему пришлось провести в темных каморах и подземельях монастырских келий и скитов. А ведь режим этих заведений, составлявших одну из особенностей поповско-церковного самодержавия, по воспоминаниям лиц, побывавших в подобном монастырском «узилище», не многим отличался от знаменитых европейских тюрем инквизиции.

В. А. Тропинин. Монах со свечой

Тут трудно оспаривать очевидные факты, поскольку в отечественной истории хватало узников и узниц доморощенных «замков Иф», скрывавшихся за высокими монастырскими стенами. Есть тут и сопутствующие обстоятельства цензурного характера, которые трудно отрицать по их самоочевидности. Ведь если некто заключен в далекий монастырь-острог в силу неких, скажем так, нежелательных пророчеств, то будет вполне естественным, что о данной личности не будут ни тогда, ни впоследствии упоминать в открытой печати.

Итак, предоставим слово самому Ю. В. Росциусу:

«Более ста пятидесяти лет тому назад морозным и метелистым февральским утром 1841 года приняла в свое стылое лоно прах моего героя Российская земля. Она не была ему пухом. Комья промерзшей земли барабанили по крышке гроба, когда по традиции каждый присутствующий бросал горсть земли в отверстую могилу. Вряд ли в тот день на монастырском погосте, где состоялось погребение моего героя, было много народу. Обстановка была, мягко говоря, «не та», поскольку… хоронили заключенного. Хоронили монаха Авеля, умершего на восемьдесят четвертом году жизни в стенах странной обители – Суздальского Спасо-Ефимьевского монастыря, что с XIV века и поныне стоит на берегу реки Каменки. Мрачная слава этой обители сейчас мало кому известна. Знают Бастилию, Шлиссельбург, Петропавловскую крепость… Но спросите кого угодно, что ему известно о Спасо-Ефимьевском монастыре? Скорей всего, молчание будет ответом. А между тем его темные сырые кельи, замшелые высоченные, под стать Кремлевским, стены, денно и нощно охраняемые солдатами, отдавшими честь коменданту-настоятелю этой обители, недвусмысленно говорили о том пристальном внимании, которое уделялось особам, сподобившимся царской милости!»

Чем же так прославились пророчества таинственного монаха? Прежде всего предречением всяческих неприятностей монаршим особам, вплоть до последнего самодержца Николая Второго. Вроде бы он и императрица Александра Федоровна через 77 лет после смерти Авеля, в 1918 году, перед расстрелом в подвале Ипатьевского особняка в Екатеринбурге, часто вспоминали некие прорицания монаха Авеля, касающиеся полного краха самодержавия и самого дома Романовых.

Комментируя эту гипотезу, Юрий Владимирович эмоционально восклицает:

«Я далек от мистики. Она чужда мне! Все гораздо проще! Жизнь торовата на такое, что даже и в кошмарном сне не всегда присниться может! Я и не думал никогда, что буду жадно искать отдельные бумаги, документы, публикации, воспоминания, высказывания, даже слова и фразы, тем или иным образом относящиеся к монаху Авелю, его жизни, делам, предсказаниям. А вот поди ж ты! Ищу… тоже не сплю ночами, думая о нем, правдолюбце, патриоте, соотечественнике, умнице, напоминающем мне Юлиуса Фучика своей поистине непреодолимой убежденностью в собственной правоте, правоте своего дела! Это был сильный, достойный, честный и мужественный человек, готовый на смерть за свои идеи и убеждения! Да будет ему земля пухом!»

Кем же он был, этот прорицатель Авель?

Между тем все «творческое наследие» монаха еще в 1875 году было подытожено известным русским историком, журналистом и общественным деятелем, организатором, издателем и редактором знаменитого журнала «Русская старина» Михаилом Ивановичем Семевским (1832–1892) в статье «Предсказатель монах Авель»:

«Мы имеем возможность ответить на этот вопрос (кем был прорицатель Авель? – О.Ф.), так как располагаем документами, относящимися к личности Авеля. Документы эти следующие: 1) Две тетрадки в малую 8-ю долю, написанные по-славянски: на первой странице этих «книжек» изображены разные кружки, литеры славянской азбуки и точки треугольником, среди которых написано; «Печать Господа Бога и Христа Его». В этих тетрадках содержится: а) «Житие и страдание отца и монаха Авеля»; б) «Жизнь и житие отца нашего Дадамия»; в) «Сказание о существе, что есть существо Божие и Божество»; г) «Бытие: книга первая». В одной из этих тетрадок на 26 страницах находятся разные символические круги, фигуры с буквами славянской азбуки и счета, при них находится краткое толкование. 2) Тетрадка (в 16-ю долю) в двух экземплярах, озаглавленная: «Церковныя потребы монаха Авеля»; в ней сокращенно изложена «Книга бытия», помещенная в двух первых тетрадках. 3) 12 писем Авеля к графине Прасковье Андреевне Потемкиной, написанных то по-славянски, то обыкновенным почерком; все письма относятся к 1815–1816 гг. 4) Письмо Авеля к В. Ф. Ковалеву, управляющему фабрикой П. А. Потемкина в Глушкове (1816 г.). Всем этим материалом мы нашли удобным воспользоваться таким образом, что сначала помещаем жизнеописание Авеля в подлиннике, с изменением только самых крупных орфографических неправильностей и с пропуском некоторых мистических измышлений; затем обращаем внимание на статьи Авеля, заключающиеся в упомянутых тетрадках, наконец говорим о письмах его. Из последних документов мы выписываем лишь наиболее характерные места».

Тут является самоочевидным, что уже сам перечень документов, находящихся в открытом доступе, как и сам факт публикации в широко известном журнале «Русская старина», ставит под большое сомнение тезис о зловещей цензуре. Как бы ни был небогат перечень документов Семевского, он содержал использованную в статье информацию в форме выдержек, исторических справок и комментариев, вполне достаточных для составления образа загадочного монаха-прорицателя. Стоит обратить внимание и на слова Михаила Ивановича о том, что интересны лишь «характерные места» статей Авеля, что уже говорит об уровне писаний монаха. Любопытно, что современный ажиотаж вокруг монашеского наследия всячески подогревается «таинственным» исчезновением «документов Семевского», что, вообще говоря, совершенно не выглядит чем-то необычным после всех революций и войн… Косвенно это еще и свидетельствует о ценности писаний монаха, явно не претендующих на ценное наследие русской старины.

Между тем поиски оригинальных работ Авеля продолжаются по сию пору, несмотря на очевидный факт, что всю интересную информацию сумел в свое время найти и опубликовать М. И. Семевский. К примеру, Михаил Иванович замечательно точно излагает крайне любопытную биографию Авеля, которую можно найти и у Ю. В. Росциуса в сокращенном пересказе современным языком. Причем Юрий Владимирович честно предупреждает, что даже после отсева редактором Семевским рассказ под названием «Житие и страдание отца и монаха Авеля», повествующий практически о всей жизни героя, более близок к неким «странноиноческим сказаниям», и было бы крайне неразумно полагать, что все сведения, найденные в свое время Семевским, более-менее достоверны. Кроме того, Ю. В. Росциус в преамбуле замечает, что поистине на славу поработала цензура XIX столетия, оставив свои следы в виде множества отточий, заменяющих куски Жития. Наряду с этим несомненны также и отзвуки приязни и неприязни, и оценки тех или иных событий автором Жития. Таким образом, по словам исследователя, появляется необходимость в сверке сообщений Жития с историческими фактами, в чем, надеюсь, могут помочь немногочисленные свидетельства независимых очевидцев – современников Авеля. Удалось также найти некоторые малоизвестные публикации, содержащие фрагменты допросов Авеля в Тайной экспедиции. Однако названных документов так мало, и так сильны в них субъективные погрешности авторов, что они порой плохо согласуются друг с другом, иногда просто противоречивы. Поэтому в приводимом ниже анализе мы будем следить за деяниями Авеля и за воспоследовавшими за ними репрессиями: ссылками, осуждениями, тюрьмами, заточениями в крепости и т. д.

«Житие и страдание отца и монаха Авеля» начинается в духе того времени со следующей биографической справки:

«Сей отец Авель родился в северных странах, в Московских пределах, в Тульской губернии, Алексенской округи, Соломенской волости, деревня Акулово, приход церкви Ильи Пророка. Рождения сего монаха Авеля в лето от Адама семь тысяч и двести и в пять годов, а от Бога Слова – тысяча и семьсот пятьдесят и семь годов… рождение… месяца марта в самое равноденствие, и дано ему имя, яко же и всем человеком… Василий… Жизни отцу Авелю от Бога положено восемьдесят и три года и четыре месяца… Родители его бяша земледельцы, а другое у них художество коновальская работа; научили тому ж своего отрока… Он же о сем мало внимаша, а больше у него было внимание о Божестве и о божественной судьбе».

Итак, бросив, без видимой причины, на произвол судьбы свою родительскую семью, что, несомненно, было крайне необычным поступком в деревенской жизни, девятнадцатилетний отрок отправился в странствия по «южныя и западныя, а потом и восточныя страны», которые продолжались без малого целое десятилетие. Странствия Василия прекратились так же неожиданно, как и начались, и «наконец, придя в самую северную страну, вселился он в Валаамский монастырь, удаленный от мира на острове Ладожского озера:

«В нем в то время игуменом был благочестивый и разумный Назарий. Он принял Авеля в свой монастырь как должно, со всякою любовию, дал ему келью и послушание и вся потребныя: потом же приказал ходить вкупе с братиею в церковь и в трапезу, и во все нужные послушания».

Василий прожил в монастыре около года и, скорее всего, тогда и получил церковное имя Авель. Судя по всему, церковный быт не очень-то понравился Василию-Авелю, и он, взяв от игумена благословение:

«Отыде в пустыню; которая пустыня на том же острову недалече от монастыря; и вселился в той пустыне один и со единым».

В этом изолированном монастырском ските и начал монах Авель «в той пустыни прилагать труды к трудам и подвиги к подвигам:

«И явися от того ему многия скорби и великия тягости душевныя и телесныя. Попусти Господь Бог на него искусы великие и превеликие, и едва в меру ему понести, послав на него темных духов и много других искушений. Авель же, изнемогая от различных искушений, обратился к Богу: «Господи, помилуй и не вводи меня во искушение выше силы моея!» Позже стал видеть Авель темных духов и с ними говорить, вопрошая: кто их послал к нему? Они же отвечали: «Нас послал к тебе тот, кто и тебя на сие место послал!» Но Авель проявил характер и, одержав над ними победу, посрамил духов!»

Ранние биографические сведения Василия-Авеля уточняют протоколы последующих допросов в «Государевой Тайной экспедиции», в Петербурге, в марте 1796 года, когда на вопрос следователя: «Что ты за человек, как тебя зовут, где ты родился, кто у тебя отец, чему ты обучен, женат или холост, и если женат, то имеешь ли детей и сколько, где твой отец проживает?» Монах Авель отвечал:

«Крещен в веру греческого вероисповедания, которую содержа повинуется всем церковным преданиям и общественным положениям; женат, детей имею троих сыновей; женат против воли и для того в своем селении жил мало, а всегда шатался по разным городам».

На следующий вопрос: «Когда ты говоришь, что женат против твоей воли и хаживал по разным местам, где именно и в чем ты упражнялся и какое имел ты пропитание и домашнее пособие?» – Авель отвечает необычным образом:

«Когда мне было еще 10 лет от роду, то и начал я мыслить об отсутствии из дому отца своего с тем, чтобы идти куда-либо в пустыню на службу Богу, а притом, слышав во Евангелии Христа Спасителя слово «аще кто оставит отца своего и матерь, жену и чада и вся имени Моего ради, той сторицею вся приимет и вселится в царствии небесном», я, внемля сему, вяще начал о том думать и искал случая об исполнении своего намерения. Будучи же 17 лет, тогда отец принудил меня жениться; а по прошествии несколько тому времени начал я обучаться грамоте, а потом учился и плотничной работе. Поняв частию грамоте и того ремесла, ходил я по разным для работ городам и был с прочими в Кременчуге и Херсоне при строении кораблей. В Херсоне открылась заразительная болезнь, от которой многие люди, да и из моей артели товарищи, начали умирать, чему и я был подвержен; то и давал я Богу обещание, ежели его Богу угодно будет исцелить, то я пойду вечно ему работать в преподобии и правде, почему и выздоровел, однако ж и после того работал там еще год. По возвращении же в свой дом стал проситься у своего отца и матери в монастырь, сказав им вину желания своего; они же, не уразумев к Богу обета, меня от себя не отпускали. Я же, будучи сим недоволен, помышлял, как бы во исполнение своего намерения уйти от них тайно, и через несколько времени взял я пашпорт и под образом отшествия из дому для работы пошел в 1785 году в Тулу, а оттуда через Алексин, Серпухов, Москву пришел в Новгород, из коего доехал до Олонца, а потом пришел к острову Валааму, с коего и переехал в Валаамский монастырь, а из него в Валаамскую пустыню».

Тут следует вернуться к изначальному тексту Жития, в котором говорится, что после того, как новоявленный отшельник превозмог всяческие искушения «темных духов», к нему приступило «высшее благоволение»:

«Господь же, видя раба своего, таковую брань творяща с бесплотными духами и рече к нему, сказывая ему тайныя и безвестныя, и что будет ему, и что будет всему миру и прочая таковая. По сему ж взяли отца Авеля два духа… и от высших сил получил он великий дар прорицания судеб будущего… и рекоша ему: «Буди ты новый Адам и древний отец Дадамей, и напиши яже видел еси; и скажи яже слышал еси. Но не всем скажи и не всем напиши, а токмо избранным моим и токмо святым моим; тем напиши, которые могут вместить наши словеса и наша наказания. Тем и скажи и напиши. И прочая таковая многая к нему глаголаша». Так и начаша Авель с того времени писать и сказывать, что вместно человеку… и случись ему дивное видение: дивное видение и предивное одному в пустыни в лето от Адама 7295 (1787 г.) месяца ноября по солнечным в первое число с полунощи, и продолжалось как не меньше тридесяти часов. С того убо время начал писать и сказывать, что кому вместно. И ведено ему выйти из пустыни в монастырь. И пришел он в монастырь того же года, месяца февраля в первое число, и вшел в церковь Успения Пресвятыя Богородицы. И стал посреди церкви, весь исполнен умиления и радости, взирая на красоту церковную и на образ Божией Матери… внидя во внутренняя его; и соединился с ним, якобы един… человек. И начал в нем и им делать и действовать, якобы природным своим естеством; и дотоле действоваша в нем, доколе всему его изучи и всему его научи… и вселися в сосуд, который на то уготован еще издревле. И от того время отец Авель стал вся познать и вся разумевать: наставляя его и вразумляя всей мудрости и всей премудрости. Посему Авель вышел из Валаамского монастыря, тако ему ведено действом… сказывать и проповедывать тайны Божии и судьбы его».

Из этого путаного, а местами просто непонятного повествования можно только понять, что доведенный до обморочного состояния постоянным «укрощением плоти» монах, как и всякий бы на его месте, впал в полубредовое состояние. Вполне естественно, что под воздействием непрестанных молитв в воспаленном мозге Авеля возник хоровод галлюцинаций, в результате которых он вдруг вообразил себя «божественным прорицателем». Тут надо заметить, что ничего необычного в таком поведении не было, поскольку пророчествовали все «пустынники» в подобных обстоятельствах.

Как совершенно справедливо замечает Ю. В. Росциус, носители пророческого дара были до Авеля, были и после него, существуют и поныне. И обстоятельства рождения или выявления этой способности в известных от древности до наших дней описаниях весьма сходны. Каждый из нас, достаточно уверовав в идею прорицания, легко может довести себя (хотя автор категорически не советует этого делать!) до обморочного экстаза и прорицать не хуже того же самого древнего полулегендарного мудреца Эпименида, заблудившегося в критской пещере и на грани голодной смерти обретшего «дар прорицания». Подобные истории во множестве можно встретить в мифах Древней Греции, где говорится о фиванском прорицателе Тиресии, увидавшем обнаженную купающуюся Афину, за это ослепленном оскорбленной богиней и одновременно получившем дар прорицания.

Несомненно, что в зависимости от психического статуса человека тяжелое психиатрическое расстройство, приводящее к мнимому прорицанию, имеет самую разную персонификацию. Так у монаха Авеля «пророческий дар» принял форму шепчущих голосов. Вполне возможно, что психическое расстройство будущего монаха началось еще с перенесенного им в Херсоне тяжелого заболевания (скорее всего, холеры). Именно это заставило Авеля бежать от монастырской братии в скит и уже там обрести прекрасно известные каждому психиатру голоса, с тех пор ставшие постоянными спутниками монаха. Надо подчеркнуть, что вся эта история первоначально прекрасно укладывалась в церковные традиции, и М. И. Семевский приводит беседу епископа Костромского и Галицкого Павла с Авелем, в которой последний утверждает:

«Будучи в Валааме, пришел к заутрене в церковь, равно как бы Павел апостол, восхищен был на небе и там видел две книги, и что видел, то самое и писал…».

Впоследствии в марте 1796 года на допросе в Тайной экспедиции на вопрос о внутренних «гласах» Авель отвечал:

«Когда был я в пустыни Валаамской, во едино время было мне из воздуха глас, яко боговидцу Моисею пророку и якобы изречено тако: иди и скажи северной царице Екатерине Алексеевне, иди и рцы ей всю правду, еже аз тебе заповедаю… Сей глас слышан мне был в 1787 году в марте месяце, и при слышании сего весьма усомнился и поведал о том игумену монастыря и некоторым благоразумным братьям…».

Интересно, что в устах монаха история с голосами все время обрастала новыми подробностями и видениями: так, Авель утверждал, что во время своего обморочного состояния «был вознесен на небо», где лицезрел некие две книги, выдержки из которых и составили смысл его дальнейших прорицаний. Надо понимать, что здесь монах элементарно запутался, и начиная с марта 1787 года ему уже слышатся голоса, читающие нечто из тех самых книг. Позднее Авель уточнял, что один голос читает (уже вроде бы известные ему книги?), а второй повелевает, что ему делать…

Ю. В. Росциус подчеркивает, что в Житии сообщается, что в следующие девять лет Авель «обошел многия страны и гряды» с проповедью слова Божия. Придя на Волгу, он вселился в монастырь Николая Чудотворца, что в Костромской епархии. В то время настоятелем монастыря был Савва, а послушание Авелю в монастыре было «в церковь ходить и в трапезу, и в них петь и читать, а между тем писать и слагать и книги сочинять». И написал он в той обители «книгу мудрую и премудрую», в ней же написано о царской фамилии. В то время на Руси правила Екатерина Вторая, а упомянутая в Житии книга была первой из написанных Авелем «зело престрашных», по оценке современников, пророческих книг. Так, в названной книге говорилось, в каком году, в каком месяце, в какой день и час… и какой смертью умрет царица!

Вполне естественно, что сам факт прорицания смерти императрицы был бы однозначно воспринят как тяжелейшие государственное преступление, поэтому широкая пропаганда своих «пророческих» писаний Авелем также являлась поступком душевно больного человека, плохо осознававшего логику своих деяний. Между тем отец-настоятель обители тут же трезво оценил, куда его могут привести откровения Авеля, и «сотвориша совет» братии, тут же отправил отца Авеля вместе с его книгой «от греха подальше» – в духовную консисторию.

Юрий Владимирович так продолжает свое повествование:

«Собравшиеся же в консистории архимандрит, игумен, протопоп, благочинный и секретарь, получив книгу, спросили Авеля: он ли ту книгу писал и отчего и зачем? Естественно, что материалы расследования были отправлены по инстанции Костромскому архиерею – епископу Павлу. Павел ознакомился с книгой и ее автором, которого предупредил о крайней тяжести проступка, и повелел отправить книгу и ее автора в губернское правление – пусть там решают! Церковные бюрократы ничем не отличаются от бюрократов светских. Никому не хочется брать ответственность или грех на себя! А посему – причина и опасное следствие (Авель и его зловредная книга!) пошли по третьему или четвертому кругу. И попал Авель, «на всякий случай», на «отдых» в Костромской острог! Но дело на этом не кончилось. Заскрипела всеми своими колесами бюрократическая машина, и Авель был отправлен на почтовых с караулом солдат в Сенат в Санкт-Петербург! Попав к главе Сената – генералу Самойлову, Авель не оробел. Но тут он впервые «ощутил силу власти». Самойлов, раскрыв присланную ему книгу, сразу же узрел в ней крамольную запись о том, что императрица Екатерина Вторая вскорости лишится жизни! И что смерть ее будет скоропостижная и тому подобное… Генерал с криком «Како ты, злая глава, смела писать такие титлы на земного бога!» троекратно ударил беднягу по лицу, при сем вопрошая: «Кто научил его такие секреты писать и зачем он стал такую книгу составлять?» Стерпел Авель и смиренно ответил генералу, что-де «…меня научил писать сию книгу Тот, Кто сотворил небо и землю, и вся иже в них. Тот же повелел мне и все секреты составлять!» Самойлов же воспринял поведение Авеля за юродство и приказал его посадить под секрет в тайную, а сам донес о происшедшем Государыне. Поинтересовалась императрица, кто же такой Авель есть и откуда? И приказала отправить его в Шлиссельбургскую крепость, где быть ему «до смерти живота своего», то есть пожизненно! Это было первое столкновение Авеля с монаршей благодарностью, беспощадной и нетерпимой, но, должен вас предупредить, не последнее. А случилось это в феврале-марте 1796 года… И было по сему исполнено! Ладно, да не совсем! Шло неумолимое время, истекали последние месяцы, затем недели, дни… наконец – последние часы жизни Екатерины Второй. Пятого ноября 1796 года фрейлины императрицы нашли ее без чувств на полу покоя… Императрицу поразил удар! Она скончалась на следующий день – 6 ноября 1796 года, как утверждают, в полном соответствии с записью в «зело престрашной книге», сделанной примерно за год до того!»

Так закончилась первая история с пророчествами монаха Авеля, оставив после себя больше вопросов, чем ответов. Может быть, смысл прорицаний новоявленного пророка несколько прояснит последующая реакция «власть предержащих»?

6 ноября на трон взошел сын Екатерины – император Павел I, и тут же произошла «ротация» царедворцев, так что в сенате место генерала Самойлова занял князь А. Б. Куракин[1]. Знакомясь с материалами Секретного отделения, князь Куракин встретил упоминание о пророчествах монаха Авеля и, найдя дело «весьма конфузным и зело забавным», показал записи «пророка» самому императору.

Тут Ю. В. Росциус вводит в свое повествование новый персонаж как свидетеля начала провидческой карьеры Авеля – известного военного и государственного деятеля России времен Екатерины, Павла Первого, Александра Первого и Николая Первого – генерала от инфантерии и артиллерии Алексея Петровича Ермолова (1777–1861).

Одно время будучи под опалой, генерал был отправлен в ссылку в Кострому для дальнейшего следования на поселение в Макарьевские леса, в глухой острог на реке Унжа. Но сын костромского губернатора оказался сотоварищем Ермолова по учению, и в повеление были внесены хитрые коррективы. Так, Ермолаев остался в губернском центре «в целях более надежного наблюдения за ссыльным… и личного за ним присмотра». В то время Авель как раз монашествовал в монастыре Николая Чудотворца Костромской епархии. Это и отразил в своем дневнике опальный генерал:

«В то время проживал в Костроме некто Авель, который был одарен способностью верно предсказывать будущее. Находясь однажды за столом у губернатора Лумпа, Авель предсказал день и час кончины императрицы Екатерины с необычной верностью».

Не будем сомневаться в правдивости прямолинейного генерала, однако из дальнейших записей в том же дневнике становится ясно, что сам Ермолов на том губернаторском обеде, конечно же, не присутствовал, не рискуя тут же быть отправленным по месту ссылки… Значит, единственным источником тут мог быть его друг – сын губернатора, о котором он тут же отзывается как о «увлекающемся» и не равнодушном к «питейному зелью». Это, конечно же, во многом понижает правдивость сведений о предсказании монаха Авеля. Есть тут и еще одно соображение – кажется естественным, что за губернаторским столом обедали не только губернатор с сыном и монах, поэтому распространение столь крамольных сведений Авелем должно было бы быть решительно пресечено, хотя бы из соображений личной безопасности присутствующих. Вывод один: однокашник Ермолова пересказывал ему некие слухи, уже тогда кружившие вокруг странного монаха, но еще явно недостаточные для его отправки в Тайную канцелярию.

Впоследствии следователь спрашивал Авеля:

«Отобранные у тебя тетрадки, писанные полууставом, кто их писал, сам ли ты, и если сам, то помнишь ли, что в них написано, и если помнишь, то с каким намерением таковую нелепицу писал, которая не может ни с какими правилами быть согласна, а паче еще таковую дерзость, которая неминуемо налагает на тебя строжайшее по законам истязание? Кто тебя к сему наставил и что ты из сего себе быть чаял?»

На что монах простодушно отвечал:

«Ныне я вам скажу историю свою вкратце. Означенные полууставные книги писал я в пустыни, которая состоит в Костромских пределах близь села Колшева, и писал их наедине, и не было у меня никого мне советников, но все от своего разума выдумал…».

Тут же следует вопрос:

«Для чего и с каким намерением и где писал ты найденные у тебя пять тетрадей или книгу, состоящую из оных?»

И Авель пространно рассказывает:

«В каком смысле писал книгу, на то говорю откровенно, что ежели что-нибудь в рассуждении того солгу, то да накажет меня все милостивейшая наша Государыня Екатерина Алексеевна, как ей угодно; а причины, по коим писал я оную, представляю следующия: 1) уже тому девять лет, как принуждала меня совесть с появления голосов и видений, всегда и непрестанно об этом гласе сказать Ея Величеству и их высочествам, чему хотя много противился, но не могши то преодолеть, начал помышлять, как бы мне дойти к Ея Величеству Екатерине Второй; 2) указом ведено меня не выпускать из монастыря и 3) ежели мне так идти просто к Государыне, то никак не можно к ней дойти, почему я вздумал написать те тетради и первыя две сочинил в Бабаевском монастыре, а последние три в пустыни».

Следствие формулирует новые вопросы:

«Написав сказанные тетради, показывал ли ты их кому-либо? И что с тобой воспоследовало за них?»

На что монах чистосердечно отвечает:

«Показывал я их одному из братии, именем Аркадию, который о сем тотчас известил монастырского попечителя и братию. Игумен предоставил меня с тетрадями моими сперва в консисторию, а потом к епископу Павлу, а сей последний отослал меня с книгою в наместническое правление, а из него в острог, куда приехали ко мне сам губернатор и наместники и спрашивали о роде моем и проч., а когда я им сказал: «Ваше превосходительство, я с вами говорить не могу, потому что косноязычен, но дайте мне бумаги, я вам все напишу», то они, просьбы моей не выполняя, послали сюда в Петербург, где ныне содержусь в оковах. Признаюсь по чистой совести, что совершенно по безумию такую сочинил книгу, и надлежит меня за сие дело предать смертной казни и тело мое сжечь».

Так раскрывается загадка пророчеств на обеде у губернатора… Оказывается, все просто, даже не читая тетрадей (а это было весьма благоразумно в таком страшном деле), губернатор просто провел первичный поверхностный допрос и тут же отправил косноязычного монаха с глаз долой в столичную «пытошную канцелярию». О слухах, сопровождавших странного монаха, он и рассказал сыну, а тот – своему другу Ермолову.

Между тем в следствии возник еще один вопрос:

«Для чего внес в книге такие слова, которые особенно касаются Ея Величества и именно аки бы на нее сын восстанет и прочая, как ты уразумел их?»

Ответ монаха просто поразителен:

«На сие ответствую, что восстание есть двоякое: иное делом, а иное словом и мыслию и утверждаю под смертною казнию, что я возстание в книге своей разумел словом и мыслию; признаюсь чистосердечно, что сии слова написал потому, что он, сын, есть человек подобострастен, как и мы; а человек различных свойств: один ищет славы и чести, а другой сего не желает, однако мало таковых, кто бы онаго убегал, а великий наш князь Павел Петрович возжелает сего, когда ему приидет время; время же сие наступит тогда, когда процарствует мати его Екатерина Алексеевна, всемилостивейшая наша Государыня 40 лет: ибо так мне открыл Бог…».

Ю. В. Росциус критично замечает, что в цитируемом протоколе допроса монаха Авеля так или иначе нет ни малейших указаний на дату смерти Екатерины Второй. Почему же главный вопрос следствия столь пренебрежительно обойден молчанием? Ответ может быть только один: никакого конкретного пророчества с днями и часами смерти императрицы просто не существовало! Речь могла идти только о неких кликушеских прорицаниях, наподобие тех, что вам в спину бросают обиженные вниманием цыганки: «а тебе ни жизни, ни удачи не будет…».

О чем же еще писал в своих книгах монах и за что, собственно, понес наказание?

Все оказывается элементарно просто и на вопрос:

«Как ты осмелился сказать в книге своей, аки бы паде III император (Петр Третий, сверженный с престола в результате гвардейского дворцового переворота 1762 года, возглавленного Екатериной Второй) от жены своей?» – монах смиренно отвечает:

«Сие я потому написал, что об оном есть в Апокалипсисе, и падеж разумею я свержение с престола, с которого он свержен за неправедные его дела, о коих я слышал еще в младенчестве…».

Так истина наконец-то буквально становится «с головы на ноги» и речь начинает идти не о мифических пророчествах, а о недозволенных воспоминаниях о делах прошлых. По мере прояснения положения меняется и отношение следствия, так что когда полубезумный монах осмеливается задавать своему следователю вопросы, обещая сказать всю правду лишь после того, как генерал Макаров, глава этого органа, ответит Авелю на буквально идиотский вопрос: «Есть ли Бог и есть ли диавол и признаются ли они Макаровым?»

Поскольку следствие ведет уже свою линию совсем в ином направлении, начальник Тайной экспедиции Макаров в надежде выявить (а чем черт не шутит!) дворцовые источники запретных сведений о екатерининском дворцовом перевороте, не гнушается ответить на заданный ему вопрос:

«Тебе хочется знать, есть ли Бог и есть ли диавол и признаются ли они от нас? На сие тебе ответствуется, что в Бога мы веруем и по Священному Писанию не отвергаем бытия и диавола; таковые твои недельные вопросы, которых бы тебе делать отнюдь сметь не должно, удовлетворяются из одного снисхождения, в чаянии, что ты, конечно, сею благосклонностью будешь убежден и дашь ясное и точное на требуемое от тебя сведение и не напишешь такой пустоши, каковую ты прислал. Если же и за сим будешь ты притворствовать и не отвечать на то, что тебя спрашивают, то должен ты уже на себя самого пенять, когда жребий твой нынешний переменится в несноснейший и ты доведешь себя до изнурения и самого истязания».

Конечно же, последующие ответы глубоко разочаровывают следствие Макарова, ведь монах не может сообщить ничего сугубо конкретного:

«1. О падении Императора Петра III слышал еще издетска, по народной молве, во время бывшего возмущения от Пугачева, и сие падение разные люди толковали, кто как разумел; а когда таковые же толки происходили и от воинских людей, то он начал с того самого времени помышлять о сей дерзкой истории; какие же именно люди о сем толковали и с какими намерениями, того в знании показать, с клятвою отрицается.

2. О восстании Государя Цесаревича на ныне царствующую всемилостивейшую Императрицу говорит, что сие восстание разумеет под тремя терминами: 1) мысленное; 2) словесное и 3) на самом деле. Мыслию – думать, словом требовать, а делать – против воли усилием…».

Вполне понятным и, как сказали бы сегодня, адекватным содеянному становится и заключение следствия:

«Поелику в Тайной экспедиции по следствию оказалось, что крестьянин Василий Васильев неистовую книгу сочинял из самолюбия и мнимой похвалы от простых людей, что в непросвященных могло бы произвести колеблемость и самое неустройство, а паче что осмелился он вместить тут дерзновеннейшия и самыя оскорбительныя слова, касающиеся до пресветлейшей особы Ея Императорского Величества и Высочайшего Ея Величества дома, в чем и учинил собственноручное признание, а за сие дерзновение и буйственность, яко богохульник и оскорбитель высочайшей власти, по государственным законам заслуживает смертную казнь; но Ея Императорское Величество, облегчая строгость законных предписаний, указать соизволила онаго Василия Васильева вместо заслуженного ему наказания посадить в Шлиссельбургскую крепость, вследствие чего и отправить при ордере к тамошнему коменданту полковнику Колюбякину за присмотром, с приказанием содержать его под крепчайшим караулом так, чтоб он ни с кем не сообщался, ни разговоров никаких не имел; на пищу же производить ему по десяти копеек в каждый день, а вышесказанные, писанные им бумаги хранить в Тайной экспедиции».

Итак, все ясно – пусть даже мысленное покушение через прорицание на жизнь императрицы – это одно, а клевета (так воспринимались любые упоминания о дворцовом перевороте) – это совсем иное. И монах Авель оказался «по монаршей милости» в камере Шлиссельбургской крепости. Одиночное заключение тут потребовалось вовсе не для скрытия пророчеств (тут необходима была только смерть!), а для препятствия слухов о давнем дворцовом перевороте, которые все равно ходили все царствование Екатерины…

Именно таким образом «курьезная книга» бывшего монаха была представлена новому императору Куракиным. Как и ожидал князь, писания Авеля в чем-то заинтересовали Павла – и монаха тут же доставили перед светлые очи самого императора. Павел принял Авеля в своем покое и, после первых же слов увидев, что перед ним форменный юродивый, конечно же, по давней традиции (или, скорее, суеверию) просил благословения себе и на дом свой…

На что Василий Васильев (монашеский чин был снят с него в остроге) отвечал: «Благоговей Господь Бог всегда и во веки веков! Ваше величество, всемилостивейший мой благодетель, от юности мое желание быть монахом, аще и служить Богу».

Еще раз заметим, что благословения монарх мог просить только в двух случаях: у церковной особы (коей Авель уже не был) и по русской традиции у «божьего человека», или, иначе, просто юродивого…

Конечно же, Павел не мог не спросить о своей судьбе у «прорицателя», но то ли голоса молчали, то ли Василий сильно ослабел в узилище и ничего вразумительного прорицать не смог… А ведь как бы стоило, учитывая трагическую судьбу императора, погибшего в следующем дворцовом перевороте[2]…

Таким образом, император быстро разобрался с бывшим монахом и на радостях, что тот не прорицал и вряд ли сможет прорицать ему насильственную смерть в скором будущем, повелел отправить Авеля в Александро-Невскую лавру с восстановлением его монастырского звания. Так в монастырской келье появился уже отец Авель.

Ю. В. Росциус пишет, что все это было приказано выполнить митрополиту Гавриилу через князя Куракина самим императором Павлом Петровичем. Митрополит Гавриил не без удивления и страха выслушал все эти указания, безмерно удивленный столь высоким покровителем безродного монаха. Он облек Авеля в черное одеяние и по именному повелению самого государя повелел Авелю вкупе с остальной братией ходить в трапезную и на все нужные послушания. Однако Авель и здесь проявил свой характер. Прожив в Невском монастыре только один год, он перешел в любый его сердцу Валаамский монастырь, где… приступил к составлению и написанию новой, не менее страшной и важной, чем первая, книги! В этот раз он отдал книгу отцу Назарию, а тот, естественно, показал ее казначею и прочим, и после совета со всеми, так сказать коллегиально, решено было отправить ту книгу, не мешкая, прямо в Петербург к митрополиту! Снова пришла в движение бюрократическая машина, набирая ход, заскрипели ее колеса. Митрополит, ознакомившись с написанным, счел за благо послать книгу в секретную палату. Начальник же той палаты, генерал Макаров, доложил о книге управляющему Сенатом генералу, а тот, в свою очередь, доложил о происшедшем императору Павлу! Государь же, как свидетельствует Житие, повелел взять Авеля с Валаама и заключить его в крепость…

Чем же была вызвана подобная немилость Павла? И что мог такого встретить в книге отца Авеля император?

Мне кажется, что здесь стоит отметить довольно любопытную версию Ю. В. Росциуса, согласно которой стоит обратить внимание на странности великого князя Павла Петровича, отмеченные его близкими с детских лет. Его нервная система была поразительно восприимчива и возбудима, воображение – исключительно! По замечанию его воспитателя Порошина, по крайней мере, с десятилетнего возраста Павел воспринимал воображаемые им предметы как реально существующие. Он верил в сны и предсказания. Поэтому легко представить тот мистический ореол, который окружал писания Авеля, смерть Екатерины Второй, и некоторые личные ощущения Павла, пережитые им в странной ситуации, описанной его достойными доверия современниками. Комплекс этих разновременных обстоятельств повлек за собой пристальное внимание Павла на всех этапах его сознательной жизни к пророкам и пророчествам разного вида и к мистике вообще.

Хорошим примером тут может служить «встреча с призраком Петра Великого» на большой площади, между мостом через Неву и зданием Сената, где впоследствии Екатерина на удивление всей Европы возвела конную статую, представляющую царя Петра, помещенного на скале.

А в начале января 1798 года, когда императрица Мария Федоровна готовилась стать матерью десятого младенца, а императору Павлу представлялась в его тогдашней резиденции – Зимнем дворце – депутация петербургских старообрядцев, благодаривших царя за оказываемую им поддержку, купец Малахов поднес императору древнюю икону Михаила Архангела в драгоценной златокованой ризе. Эта икона сподобилась быть поставлена в кабинете царя, и пред нею затеплена была лампадка. Опечаленный состоянием супруги Павел в сумерках вошел в кабинет и сел в кресло, глубоко задумавшись. Тихий шорох побудил его обернуться. У дверей стоял… старик в монашеской рясе с красивым, изборожденным морщинами лицом. Как он попал в кабинет государя – Павел никогда никого не спрашивал.

– Что скажешь, сударь? – обратился император к незнакомцу.

– Супруга твоя, – ответил вошедший, – одарит тебя сыном Михаилом. Этим же именем Святого ты наречешь дворец, который строишь на месте своего рождения. Помни мои слова!

Засим, как показалось государю, таинственный гость исчез за дверью. 28 января императрица разрешилась от бремени сыном, по воле Павла нареченным Михаилом. Именно в то время, когда грохот пушек с бастиона Петропавловской крепости возвестил подданным об увеличении царской семьи, любимец государя, граф Кутайсов, доложил, что дежурный по внутренней страже дворца офицер желает сообщить государю нечто важное по секрету. Поначалу Павел встревожился: он при всяком внезапном к нему обращении ощущал какое-то неприятное чувство. Но нашел в себе силы и произнес:

– Пошли его сюда!

– Честь имею донести Вашему Императорскому Величеству, – отрапортовал вошедший офицер, – что на посту произошел необыкновеннейший казус с часовым!..

– Какой казус, сударь?

– Часовой, вероятно, в припадке горячки доложил мне о каком-то бывшем ему видении. Какой-то старец, в монашеской рясе, в самый момент разрешения от бремени Ея Императорского Величества, подойдя к часовому, сказал: «Напомните Государю, чтобы новорожденный назван был Михаилом, а вновь строящийся дворец Михайловским».

– Прислать сюда часового! – крикнул Государь.

Дрожа от страха, часовой слово в слово повторил то, что дежурный офицер передал императору. К удивлению солдата и офицера, Государь произнес:

– Знаю, знаю… это уже исполнено!

Часовому Государь приказал выдать щедрую награду, а офицер пожалован был орденом святой Анны. На другой день император потребовал к себе архитектора Бренно, ответственного за постройку нового здания дворца.

– На главном фронтоне, обращенном к Итальянской улице, – приказал Государь, – сделайте надпись эту самую, – и он подал Бренно лоскут бумаги, на котором Его Величества рукой было начертано: «Дому твоему подобаеть святыня господня въ долготу дней».

Историк, сообщивший об этом событии, отмечает, что число букв надписи – 47 – равно числу лет, прожитому императором Павлом (1754–1801).

Итак, исходя из мистических страхов императора, в беседах Павла с Авелем, поначалу неторопливых и благожелательных, император увидел какие-то ужасные знамения (наподобие того же призрака Петра), уготованные ему судьбой. Внимание, уделявшееся Павлом пророчествам Авеля, несомненно, усугублялось, стимулировалось теми неясными слухами о его предсказаниях, которые не смогла развеять даже следственная комиссия. Об этом можно найти и в записках генерала Ермолова:

«Простившись с жителями Костромы, он объявил о своем намерении поговорить с Государем. Но был по приказанию Его Величества посажен в крепость, из которой, однако, вскоре выпущен. Возвратившись в Кострому, Авель предсказал день и час кончины и императора Павла. Добросовестный и благородный исправник, подполковник Устин Семенович Ярликов, бывший адъютантом у генерала Воина Васильевича Нащокина, поспешил известить о том. Все предсказанное Авелем буквально сбылось…».

Трудно было бы понять странную логику событий в записях генерала, если бы не учитывать сложный узел дворцовых интриг, возникших после убийства Павла. Вот тут и было весьма к месту упоминание о «преступном недеянии» высших воинских чинов при получении информации о грядущей насильственной смерти императора.

На время слухи вокруг прорицателя затихли, и лишь весной 1800 года Петербургский митрополит Амвросий сообщает генерал-прокурору Обольянинову о некоем крестьянине Васильеве, постриженном в декабре 1796 года в Александро-Невском монастыре в монахи с наречением ему имени Авеля и сосланном в 1798 году в Валаамский монастырь. Там он, по донесению настоятеля Валаамского монастыря Назария, обвинялся в краже у одного из иеромонахов монастыря серебряных ложек, турецких денег и другого имущества. В то время когда в монастыре пытались найти пропавшее, Авель, как утверждает Назарий, придя к последнему тайно, принес те вещи, заявив, что они-де подкинуты ему и он знает похитителя, но не хочет его назвать. Авель якобы заявил, что истину он установил «через сонное видение». По приходе же настоятеля с одним иеромонахом в келью Авеля как бы для освидетельствования, действительно ли последний болен, как сказался, обнаружили у него странную книгу на непонятном языке, а в ней лист бумаги с русскими литерами. В ответ на вопрос настоятеля: «Что-де за книга?» – Авель сказал, что ему дали ее почитать, и бросился на настоятеля с криком, чтобы тот ее не брал, угрожая ему физической расправой. Но книгу эту у Авеля все же отобрали, обнаружив при этом, что «она писана языком неизвестным». Оную книгу и Авеля настоятель во избежание возможных осложнений препроводил к Обольянинову и просил исходатайствовать высочайшее повеление о ссылке Авеля в Соловецкий монастырь.

Так уже отец Авель снова оказался в тюремном каземате, и генерал Макаров доносит Обольянинову:

«Авель привезен исправно и посажен в каземат в равелине. Он, кажется, только колобродит, и враки его ничего более не значат; а между тем думает мнимыми пророчествами и сновидениями, выманить что-нибудь; нрава неспокойного».

Между тем сам Авель пишет Амвросию:

«Я, нижайший монах Авель, обошел все страны и пустыни, был и в царских палатах, и в великолепных чертогах и видел в них дивная и предивная, а наипаче видел и обрел в пустынных местах великия и тайныя и всему роду полезная; того ради, ваше высокопреосвященство, желаю я с вами видеться и духовно с вами поговорить и оныя пустынныя тайны вам показать. Прошу ваших святых молитв».

Слухи вокруг таинственного узника заставляют митрополита Петербургского уже на следующий день посетить Авеля и сообщить Обольянинову:

«Монах Авель по записке своей, в монастыре им написанной, открыл мне. Оное его открытие, им самим написанное, на рассмотрение ваше при сем прилагаю. Из разговора же я ничего достойного внимания не нашест, кроме открывающегося в нем помешательства в уме, ханжества и рассказов о своих тайновидениях, от которых пустынники даже в страх приходят. Впрочем, Бог весть».

Исчерпывающая характеристика как самого «провидца», так и его «трудов»!

В чем же тогда секрет долговременности всяческих измышлений о мистическом даре отца Авеля? Оказывается, последнему просто посчастливилось стать героем авантюрного исторического романа М. Н. Волконского, которого современники заслуженно называли «русским Дюма». Исторический роман князя Волконского «Слуга императора Павла» охватывает, как видно из самого названия, именно период царствования Павла, и… одним из его героев является именно монах Авель.

Ю. В. Росциус справедливо замечает, что Михаил Николаевич вполне мог знать об отце Авеле. Надо заметить, что Михаил Волконский родился в 1860 году, а умер в 1917 году и, таким образом, мог в молодые годы встречать людей, знавших Авеля, слышавших о нем, мог также располагать какими-то неизвестными нам ныне источниками, дневниками современников. Глава, посвященная пророческому монаху, начинается с краткой справки:

«Прорицатель Авель был одним из тех пророческих лиц, которые во все времена выдвигаются в русской жизни и иногда имеют на нее влияние как чисто бытовое, особенно свойственное русской жизни явление. Иногда же они, вдруг неизвестно как и откуда явившись, промелькнут, оставив тем не менее свое имя в исторических хрониках. Авель был именно таким вот промелькнувшим.

Дар предсказания он имел замечательный, и это подтверждено многими вполне достоверными свидетельствами. Так, незадолго до кончины императрицы Екатерины II он предсказал это событие весьма определенно и был за это посажен в Шлиссельбургскую крепость. По воцарении Павла I он был немедленно выпущен и затем, живя в Александро-Невской лавре, пользовался довольно широкой известностью в Петербурге, но, когда предрек и самому Павлу Петровичу близкую внезапную кончину, был снова отправлен в крепость и заточен там».

Далее следует несколько диалогов, суть которых сводится к тому, что монах Авель лишь знает, что существуют некие пророчества и их надо непременно исполнять императору Павлу:

«– Служите, служите государю-царю! – вдруг, блеснув глазами, вдохновенно произнес Авель. – Будьте верным слугою ему, он нуждается в этом. Вокруг много зла и всякой нечисти; надо беречь государя, а сам он не бережется, не исполняет прямых указаний.

– Прямых указаний? Каких?

У Чигиринского на миг явилось сомнение, не делал ли Авель каких-нибудь предостережений императору, на которые тот не обратил внимания, и недоволен ли именно этим Авель. Но это сомнение сейчас же бесследно исчезло. Нет, Авель не о себе говорил.

– Императору Павлу, – пояснил он, – было знамение, чтобы он выстроил собор архистратига Михаила, а он на этом месте стал строить замок, дворец, жилище, правда, с церковью Михаила-архангела, но и с театральным залом!»

Авель упоминал о хорошо всем известном случае, послужившем основанием для начала постройки Михайловского замка. Часовому, стоявшему у старого летнего дворца, явился в лучезарном свете Михаил-архангел и велел идти к государю и доложить, чтобы тот немедленно начал строить на этом месте церковь.

Когда государю доложили об этом, он ответил:

– Я знаю.

Что послужило поводом к такому ответу со стороны государя и было ли и ему какое-нибудь явление, осталось неизвестным, но только Павел Петрович действительно с неимоверной быстротой приступил к постройке на месте бывшего Летнего дворца, возведенного Анной Иоанновной, нового замка, названного Михайловским.

Это был замок с церковью, но не церковь, как было сказано в видении часовому.

«– И это принесет ему смерть, – проговорил Авель. – Царствование его кончится в этом замке, и так скоро, как не ожидают. Руки злодеев еще не подняты, но уже подымаются. Ах, зачем он не бережет себя!

– Но, может быть, его можно предупредить, спасти?

– Уж если он не послушал прямого явления, так что же наши человеческие предупреждения?»

Есть в романе Волконского и прямое пророчество Авеля, но оно выглядит довольно расплывчатым и уж точно не содержит дату, не говоря уже о часах гибели императора:

«Положись на волю Божью, а теперь поезжай! Ровно через три года приезжай назад, будет дело. Не бойся, что долго ждать… Сто лет будем ждать… через сто лет будет великая битва с немцами, а потом, Бог даст, с его благодатью будет построен на указанном свыше месте храм Михаила Архангела».

Можно ли считать данное высказывание удачным пророчеством, да еще и приведенным в художественном произведении? Во всяком случае, это больше выглядит как довольно общее предсказание самого князя Волконского, основанное на извечном противостоянии с тевтонами со времен Ливонских войн. Собственно, и весь лейтмотив романа можно выразить очень кратко: Россию погубит союз с Германией и Австрией, поддерживаемый масонами…

Между тем шло время… Как пишет Ю. В. Росциус:

«Закончился 1800 год. Трудами и стараниями ряда высокопоставленных и титулованных лиц, приближенных к императору Павлу, он был убит в ночь с 11 на 12 марта 1801 года, и на трон незамедлительно вступил его старший сын Александр Павлович (Александр Первый), в какой-то мере знавший о существовании заговора против родителя своего…

Авель же сидел там, куда его определил император Павел Первый, – в Петропавловской крепости, где провел всего-то 10 месяцев и 10 дней, столько же, сколько ранее в Шлиссельбургской. После гибели Павла Первого Александр Первый приказал отца Авеля из Петропавловской крепости незамедлительно выпустить и направить в Соловецкий монастырь под присмотр, а вскоре он и свободу получил. Но Авель не был бы Авелем, если бы не стал составлять… ТРЕТЬЮ зело престрашную книгу!»

На этот раз прорицатель пробыл на свободе один год и два месяца, успев написать свою третью книгу. Известно, что в ней якобы было предсказано, «…как будет Москва взята и в который год». Получается, что где-то на рубеже 1803 года он предрек события, происшедшие в реальной жизни лишь через 10 лет!

Поскольку слава предсказателя в придворных кругах была уже изрядна, книга быстро дошла до самого императора Александра Первого. Реакция на ее содержимое последовала незамедлительно и с большой долей сарказма:

«Монаха Авеля тотчас заключить в Соловецкую тюрьму, и быть там ему дотоле, когда сбудутся его пророчества самою вещию».

В «Житии…» этот период десятилетнего заточения описывается так:

«10 раз был он под смертию, 100 раз приходил в отчаяние, 1000 раз находился в непрестанных подвигах, и прочих искусов было отцу Авелю число многочисленное и число бесчисленное. Однако, благодатию Божию, ныне он, слава Богу, жив и здоров и во всем благополучен…

Ныне от Адама семь тысяч и триста и двадесятый год, а от Бога Слова тысяча и восемьсот и второй на десять (1812). И слышим мы в Соловецком монастыре, якобы южный царь, или западный, имя ему Наполеон, пленит грады и страны и уже и в Москву вшел. И грабит в ней и опустошает все церкви и вся гражданская, и всяк взывая: «Господи, помилуй, прости наше прегрешение. Согрешихом пред Тобою, и несть достойны нарекаться Рабами Твоими: попусти на врага и губителя за грех наш и беззакония наша!» И прочая таковая взываху весь народ и вей людие. В то самое время, когда Москва взята, вспомнил сам государь пророчество отца Авеля; скоро приказал князю Голицыну от лица своего написать письмо в Соловецкий монастырь».

В Соловецком же монастыре в ту пору начальником был архимандрит Илларион. Получив от имени государя письмо, коим предлагалось отца Авеля выключить из числа колодников и включить в число монахов на полную свободу, он был безмерно испуган и озадачен. Письмо пришло в монастырь в самый Покров, 1 октября. Архимандрит был в ужасе: уедет Авель в Петербург, там встретится с императором… В результате выяснится, что творится в Соловецком монастыре, управляемом Илларионом, прознают и о гнусных проделках его: воровстве, издевательствах и избиениях заключенных… Вспомнил он и множество пакостей, творившихся им над Авелем, о том, что уморить его собирался и… убоялся отче! И написал он письмо князю Голицыну, что-де: «Ныне отец Авель болен, и не может он к вам быть, а разве на будущий год весною…».

Письмо это Голицын показал императору, государь же, не мешкая, приказал сочинить именной указ Святейшему Синоду и послать архимандриту:

«…чтобы непременно Авеля выпустить из Соловецкого монастыря и дать ему пашпорт во все российские города и монастыри; при том же, чтобы он всем был доволен, платьем и деньгами».

Увидел архимандрит Илларион тот указ и понял, что дело-то не шуточно обернулось… Вспомнил, как он колодников голодом, холодом да теснотою морил, в железах в нетопленные каморы сажал, побуждал солдат истязать заключенных, и пригорюнился. Однако указ пришлось исполнить:

«Приказал он на него, отца Авеля, написать пашпорт и отпустить его честно со всяким довольством; а сам сделался болен от многия печали; поразил его Господь лютою болезнею, тако и скончался».

Так Авель получил паспорт и долгожданную свободу и вышел из Соловецкого монастыря 1 июля 1813 года. По прибытии в Петербург он явился к князю Александру Николаевичу Голицыну, встреча с которым в «Житии…» описана так:

«Князь же Голицын, видя отца Авеля, и рад бысть ему до зела; и нача вопрошати его о судьбах Божий и о правде его. Отец же Авель начал ему рассказывать вся и обо всем, от конца веков и до конца, и от начала времен до последних…».

После таинственных бесед с главою тогдашнего духовничества ему дана полная свобода. Он повел опять скитальческую жизнь. Из тетрадей его и писем видно, что в своих фантазиях он был убежден совершенно и готов за них отдать свою жизнь. Несомненный интерес вызывает то обстоятельство, что при обыске сказавшегося больным Авеля, учиненном настоятелем Валаамского монастыря Назарием вместе с одним иеромонахом того же монастыря, в келье Авеля была найдена и изъята книга, «писанная языком неизвестным», и листок с русскими литерами. А при пересмотре же переписки об Авеле упоминаются «разные сочинения его, заключающие в себе пророчества и другие инакозначащими литерами нелепости…». Создается впечатление, что в конце концов после множества гонений за «писания нелепые, вздорные и злокозненные и оскорбительные» Авель перешел к шифрованным записям.

Надо сказать, что факт предсказания Авелем нашествия Наполеона и сожжения Москвы задолго до вторжения французской армии не подтверждает ни один авторитетный историк, нет его и в романе Волконского. А вот на первом Всероссийском съезде спиритуалистов тогдашние «экстрасенсы» вовсю превозносили провидения монаха…

Между тем «Житие и страдание отца и монаха Авеля» так заканчивает свое повествование:

«Отец же Авель, видя у себя пашпорт и свободу во все края и области, и потечет из Петербурга к югу и востоку и в прочие страны и области. И обошел многая и множество. Был и в Царь-Граде, и во Иерусалиме, и в Афонских горах; оттуда же паки возвратился в Российскую землю: и нашел такое место, где вся своя исправил и вся совершил. И всему положил конец и начало, и всему начало и конец; там же и жизнь свою скончал; пожил на земли время довольно, до старости лет своих. Зачатия ему было месяца июня, основания сентября; изображения и рождения месяца октября и марта. Жизнь свою скончал месяца генваря, а погребен в феврале. Тако и решился отец наш Авель, новый страдалец… Жил всего время – 83 года и 4 месяца…

Жизнь его прошла в скорбях и теснотах, гонениях и бедах, в напастях и тяжестях, в слезах и болезнях, в темницах и затворах, в крепостях и в крепких замках, в страшных судах и в тяжких испытаниях…».

К свидетельствам этого времени относится сообщение генерал-майора Льва Николаевича Энгельгардта, в котором он, подтверждая то, что Авелем были предсказаны детали смерти Екатерины и Павла, вторжение Наполеона, взятие и сожжение Москвы, писал:

«По изгнании неприятелей он (Авель) был выпущен. Сей Авель после того был долго в Троице-Сергиевой лавре в Москве; многие из моих знакомых его видели и с ним говорили: он был человек простой, без малейшего сведения и угрюмый: многия барыни, почитая его святым, ездили к нему, спрашивали о женихах их дочерей; он им отвечал, что он не провидец и что он только тогда предсказывал, когда вдохновенно было ведено ему что говорить. С 1820 года уже более никто не видел его, и неизвестно, куда он девался…».

К последним прижизненным пророчествам Авеля традиционная мифология относит две увлекательные исторические тайны, как бы предваряющие заточение Авеля в Спасо-Ефимьевском монастыре.

Первая включает смерть зимой 1925 года в Таганроге императора Александра I и последующие события, связанные с личностью сибирского старца Федора Кузьмина. Здесь Авелю приписывается ожидаемое пророчество о «жизни после смерти» императора во искупление греха участия в цареубийстве его отца – императора Павла.

Вторая – предсказание восстание декабристов 1825 года.

Конечно же, в реальности предсказание подобных событий вполне могло послужить поводом для пожизненного заточения строптивого монаха Авеля! Однако что обо всем этом говорит историческая наука? Личность сибирского старца Федора Кузьмина давно уже не сопоставляется с образом ушедшего замаливать грехи императора Александра по очень простой причине. Антропологические, графологические и даже психологические экспертизы категорически отрицают реальность этой исторической версии.

Не менее существенны возражения против предсказания восстания 1825 года. Здесь все исторические хроники и свидетельства многочисленных очевидцев единогласно подчеркивают стечение случайных обстоятельств, явившихся полной неожиданностью для власти. Как же это может быть сопоставлено с прекрасно известными пророчествами, как всегда, точными буквально до часа?

Итак, мифологичность вышеназванных причин для последнего заключения монаха более чем очевидна… Тем более совсем не ясно появление некоего (так и не найденного в архивах) Циркуляра цензуры от 1902 года, якобы строго запрещающего любые печатные сообщения о пророчествах Авеля и даже предписывающего не упоминать имя этого монаха!

Еще более сказочным выглядит рассказ, бродящий до последних пор в бульварной прессе и описывавший, как в Гатчинском дворце, постоянном местопребывании императора Павла I, в анфиладе зал была одна небольшая зала, и в ней посередине на пьедестале стоял довольно большой узорчатый ларец с затейливыми украшениями. Ларец был заперт на ключ и опечатан. Вокруг ларца на четырех столбиках на кольцах был протянут толстый красный шелковый шнур, преграждавший к нему доступ зрителю. Было известно, что в этом ларце хранится нечто, что было положено вдовой Павла I, императрицей Марией Федоровной, и что было завещано открыть ларец и вынуть в нем хранящееся только тогда, когда исполнится сто лет со дня кончины императора Павла I, и притом только тому, кто в тот год будет занимать царский престол России. Павел Петрович скончался в ночь с 11 на 12 марта 1801 года. Государю Николаю Александровичу и выпал, таким образом, жребий вскрыть таинственный ларец и узнать, что в нем столь тщательно и таинственно охранялось.

Утром 12 марта 1801 года, вспоминают придворные, и государь, и государыня Александра Федоровна, оживленные предвкушением проникновения в вековую тайну, выехали из Царскосельского Александровского дворца в Гатчину. В тот же день возвратились они в сильной печали и задумчивости. Царская чета ни с кем никогда не делилась тайной послания из ларца, и лишь государь стал поминать о роковом для царской династии 1918 годе.

Тут опять реальная история никак не стыкуется с поздними легендами, и это подтверждает такое очень авторитетное мнение, как специальное исследование Марка Алданова[3]. Этот незаслуженно забытый в советское время писатель, принадлежавший к деятелям русской эмиграции, как-то поставил себе цель выяснить: были ли реальные предсказания ужасного большевистского переворота 1918 года. Несмотря на мистический настрой души, Алданову так и не удалось найти ни одного достоверного факта заслуживающих внимание прорицаний грядущей политической катастрофы. Более того, все ранние пророчества этот замечательный писатель-историк оригинально пропускал через призму последующей «распутинщины», вполне справедливо полагая, что неуемный на язык «странник Григорий» наверняка бы хотя бы прокомментировал страхи императорской четы. Увы! Своих предшественников Григорий «крыл поносными словами» именно за то, что ничего более-менее конкретного (в отличие от него) предсказать они не могли. Прорицания же самого Распутина были лишь бездарным пересказом тех же новозаветных откровений Иоанна и, кроме смеха, у окружающих ничего не вызывали.

Итак, существует ли в жизнеописании монаха Авеля своеобразный феноменом или синдромом Кассандры[4]? Проведенный анализ выявляет лишь всяческие подтасовки и натяжки поздних исследователей, вкладывающих в уста монаха то, что он никогда не говорил и не писал…