На семейном совете мне был вынесен беспощадный приговор — английская спецшкола. Или как их тогда называли с «углублённым изучением английского языка».
Это решение было не менее судьбоносным чем решение отца выбрать Сергели. Школа помогала мне потом всю жизнь — от таштюрьмы до Таймс-сквера. Была только одна маленькая проблема — чтобы добраться до кладезя знаний, нужно было ехать часа полтора на двух забитых внепродых автобусах. В один конец.
«Ничего страшного» — сказал поправляя очки отец: «Я в четырнадцать лет пошёл работать на кирпичный завод, а Гайдар командовал полком уже в шестнадцать».
Мама возразила, сказав, что на кирпичных заводах тогда не работали педофилы, а на автобусах, особенно на сороковом маршруте, они просто кишмя кишат. Я попытался собрать побольше информации о загадочных педофилах, но родители быстро переглянулись, и мы пошли пить чай с наполеоном.
Семейный совет был объявлен закрытым.
Львиная доля жизни моей таким образом прошла на остановках, автобусах и метро.
Педофилы, правда, так и не повстречались, но и друзей в Сергелях тоже завести долго не удавалось. Я был иной. Все нормальные люди учились в седьмой школе, не слова не знали по-английски, и редко заезжали дальше автостанции «Самарканд». Я же привык подолгу быть один, и впервые оценил тогда силу одиночества.
Поэтому наверно долго моим единственным другом в Сергелях был пудель Борька.
До тех самых пор пока мы с ним однажды не очутились на уютном сергелийском кладбище, где уже обитали Альба, Макс, Димон и Леший.
Вся прелесть крошечного сергелийского кладбища и его страшная тайна — это потайные ворота в рай. Поле чудес номер два. Чтобы быстрее туда попасть, достаточно пройти в самый дальний угол клахи, перемахнуть через забор с косым трафаретом «Умерших вспомним» и спрыгнуть там на землю.
Первое что с вами там происходит это чувствительный удар по башке сладковатой волной маслянистого запаха вызревающей под палящим солнцем марьванны. Сергелийское кладбище это портал в другие миры. Он граничит с целым полем конопли-дикушки. Похоже на марихуёванные джунгли. Или на книгу «Плаха» старого нашакура Чингиза Айтматова.
Как говорится у классиков марксизма — коси и забивай. Ташкент мог бы стать мировой столицей паломничества хиппи, а не колонией строгого режима.
Это поле чудес нашел Макс. Был у него философский заскок — шататься в одиночку по бескрайним сергелийским окрестностям. Он так партии шахматные обдумывал. По пояс в люцерне. Уже в одиннадцать лет Макс был чемпионом Сергелей по шахматам и занималтретье место по всему Ташкенту. В добавок к этому его отец, капитан международных линий на аэробусе, старался привить ему и любовь к каратэ.
Ура-маваши и способности знать то, о чем мы только хотим подумать, сделали Макса нашим безусловным вожаком. С ним считались даже старшаки. В тюрьме люди играют больше в карты и в шашки. Тот кто по-настоящему владеет тайной шахмат — никогда не попадается.
— Я буду держать палочки в кулаке — а вы тяните.
Макс объясняет нам правила.
— Тот кто держит не участвует, а тот кто вытянет короткую — ныряет.
Короткая в тот раз выпадает вечно невезучему молчуну Лешему.
Леший медленно, плюясь, раздевается. На нем выцветшие на сергелийском солнце и протравленные химотходами Чирчика плавки. Кудри у него как у Анджелы Дэвис — беспредельное афро. Леший ныряет в самую гущу парящей маслянистым маревом пальмоподобной бескрайней анашовой плантации.
Потом он как очумелый начинает носится по диагонали всего поля, враз взмокнув от жары. С ещё большим рвением за ним летит мой пудель Борька, стараясь на бегу тяпнуть Лешего за сандалии, и повалить на землю как нарушителя государственной границы.
Как истиные тимирязевцы, мы собираем самые крупные ароматно-масляные анашевые головняки и дрова для ритуального костра.
Когда окончательно убитые солнцем и марихуанной одурью Леший и Борька приползают назад высунув языки, начинается вторая стадия ритуала — целебное растирание. Вытянувший черный жребий Леший, теперь трёт себя со всех сторон ладонями, как чесоточный.
Со стороны похоже, будто в Лешего вселился шайтан. Постепенно, под его ногтями и на ладонях начинает собираться чёрный пластилин. Это — ручник. Ручник, микстуру из анашевого цимеса и эпидермиса Лешего, мы аккуратно собираем в фольгу. Для просушки.
Герцог Альба, вытащив из-за Поллинарии Прохоровны Никифоровой, 1902–1968, умыкнутую мною из дома бутылку рафинированного салатного масла, добавляет в анашу сахару. Готовит вкусную хрустящую жарёху. Халва с последствиями.
Коварство Альбиной халвы в том, что она никогда не торкает сразу. Пройдёт два-три часа и пара чашек горячего чая, и вот когда вы уже практически забыли, что приняли это опасное средство, оно обрушится на вас бетонной плитой психоделического кошмара.
Приняв по олимпийскому веслу этой магической жарёхи, и курнув сверху мёртвой кожи Лешего, мы как оглушённые космонавты-подводники выгребаем на дискотеку в седьмую школу. Там мы почти полноправные хозяева. Хотя есть ещё банда корейца Чеснока, но им не до попсовой дерготни, они больше сейчас по дачам в Старых Сергелях работают, по-взрослому.
Пока все дёргано извиваются в цветомузыкальном кошмаре, я забиваюсь с Надюхой в самый угол спортзала. На длинной скамейке для гимнастов со здоровым духом в здоровом теле, я просовываю ладонь ей за пазуху и нащупываю малюсенькую сиську. Она придавливает мою руку к груди острой коленкой и парализует все мои дальнейшие поползновения.
Ну и пусть — мне и так хорошо.
Нужно было вернуться в Сергели — снять на паспорт отпечатки лица.
Всю дорогу пялился на собственное отражение в витринах и окнах троллейбуса — глаза как у обделавшегося крошки-енота. Да ещё и с отвычки от одной линзы, иногда резко подёргивается левое веко.
Картинка из бестселлера «Возвращение Нервного».
Фотки вышли страшнючие — во первых, я на них совершенно лысый в ярко-голубых контактных линзах Ди. Разве же я мог подумать, что довольно скоро мне придётся пересекать международные границы, и валенковые погранцы разных государств будут подолгу удивлённо на меня таращиться.
В силу обстоятельств я тогда вовсю пользовался добротой Ди — брился женским станком, пялил на себя все её нерозовые футболки и почти все, ну, не самые узкие джинсы. В покое разве, что оставались только лифчики и кружевное негляже.
Хотя то что было у Ди под кружевами, я старался не оставлять в покое не на минуту. Стоило ей выйти из комнаты с дочкой, как я устраивал засаду в ванной, в кухне, а если она прохлопывала крючок — то и в туалете.
Я наивно полагал, что ей очень нравится такое обилие внимания.
Упаси вас, конечно, бог от отсидки в тюрьме, но это ещё, поверьте, полбеды. Настоящая беда это из тюрьмы освобождаться. Вымогная система начинает вас тут же испытывать на прочность.
Исправились ли? Точно? Сможете ли устроиться на работу без прописки? А без трудовой?
А военкомате как объясните, что из института ушёл в бега, потом в зону, потом снова в бега?
А родина как же без присмотра? Ты родину вообще любишь? Любишь значит должен защищать.
А мою родину — Союз эсэсэр упразднили, извините.
Везде очереди, злые как собаки свободные рыночные люди, наглые чиновники, которые смотрят на тебя как на последнюю безденежную мелкоуголовную шваль, а за идиотские бланки надо тут же платить.
Работы то нет, следовательно и денег тоже нет, и ты снова стреляешь мелочь то у Ди, то у мамы. Мелочи едва хватает на проезд и пачку дешёвых Родопи топорной ташкентской сборки.
И самое паскудное — глубоко внутри я не верю в насущную необходимость паспортов, виз, гражданств, армий, тюрем и участковых приставов. Стоя в очередях с дурацкой бумажкой для того чтобы очередной кретин приложил к ней свою холеную руку — заставляет чувствовать полным кретином себя самого.
А так хочется просто жить и радоваться! Я смотрю на бродячих собак и в очередной раз им завидую. Это не двуногие обезьяны создали самую продвинутую цивилизацию и летаюттеперь в космос. Это собаки создали самую продвинутую цивилизацию. Двуногие вон бегают и занимаются бессмысленным обменом свободного времени на бумаги с подписями и портретами. А собаки просто подходят к ним на остановке, делают печальный взгляд, забирают остатки самсы, проглатывают их — и дальше, по своим, заметьте, собачьим делам. Кстати и в космосе собаки тоже побывали гораздо раньше, чем Юрий Алексеевич Гагарин.
Мне хочется стать бездомной собакой.
Стучу в знакомую дерматиновую дверь квартиры Димона минут уже, наверное, пять.
Наконец кто-то вяло спрашивает не открывая двери:
— Кто? Кто там?
По голосу это старшая сестра Димона — Любка.
— Любань, а как жизнь? А Диму можно? Димон дома?
Из-за двери слышен странный звук, вроде всхлипа. Бухают они там что-ли с утра или того хуже, ябутся?
— Диму говорю можно, Люпп?
Дверь с лёгким скрипом приоткрывается, и я вижу Любкину голову. Хотя она и раньше не было моделью, сейчас подурнела ещё сильнее — распухла, разрыхлела. Наверное до сих пор не замужем, растрёпа.
Любка плачет.
— Ты что совсем ничего не знаешь? Или опять издеваешься надо мной?
— Люб, я только-только с приисков кукурузных вернулся, вот те крест — ни ухом, ни носом!
— Дима умер… Умер! Понимаешь? У-м-е-р! Нет больше Димы!
Теперь уходи пожалуйста. Уходи. Я вас всех видеть больше не могу!
Не дожидаясь начавшего булькать у меня в горле вопроса, Любка захлопывает дверь, оставив меня на лестнице. Наедине с мёртвым Димоном. Херня какая-то. Умер? Почему умер? От чего? На хрена умер?
— Мам, как же это, Димон-то умер что-ль?
— А ты, что, ничего не знаешь еще?
Умер твой Димон. Да. Уж с полгода как. Вместе с корейцем Игорем.
В Сергели-два их нашли. Распухли все… почернели…В закрытых гробах хоронили, по-быстрому, почти бегом, летом дело-то было, жара… вонища…
Маму Димкину так в больнице и оставили — с опознания в реанимацию попала. Сердце.
— А как же это? Что же? Что стряслось то? Авария?
— Авария, ага! Героин называется авария в башках ваших берёзовых. Говорят, больше чем надо укололи — вот и… сразу оба…
А ещё через полгода и Максимку в запаянном гробу на Сергелийское кладбище отнесли.
Тебя, прости господи, тоже бы на этот героин потянуло, знаю, так бога и благодарю, что в тюрьму тогда вовремя посадили! Жизнь, наверное, тебе спасли. Слава тебе, Господи!
Альбертик-то твой, и Лешка-Леший живые — но тоже сидят ведь, охломоны. Где-то около Карши, в Кашкадарье сидят, тетя Гала говорила. Вот так-то вот! Гоп-компашка ваша! Все шуточки вам, раздолбаям. Хиханьки-хаханьки. Жизнь — шутка, любовь — шутка, уважение окружающих шутка.
Узнав от вездесущей тети Галы, местного информагентства, что наши феи-близняшки Наташа и Надюха подались «торговать собой на панели» в Россию, я понимаю, что в Сергелях мне сегодня больше нечего делать. Мои друзья, те кто не умер от передоза, или сидят тюрьме, или торгуют собой на панели в России.
Вдруг вспомнил всех разом в белых рубашках, пионерских галстуках, шурующих в седьмую школу мимо остановки, где изгоем, с книжкой «Остров сокровищ» притулился в ожидании сорокового и я. Стало больно от того, что все в жизни оказалось иначе, чем нам мечталось тогда.
Вместе с Димоном, Игорем и Максом отнесли на сергелийское кладбище и кусочек меня.
Считается, что проигранная в пух Союзом холодная война обошлась почти без жертв. Никто упрямо не хочет считать меня и моё почти стёртое напрочь последнее счастливое советское поколение.
Закурив одиноко оставшуюся в пачке сигарету и сплюнув под ноги, я поплёлся на ту же самое остановку автобуса номер сорок.
Куда бы двинуть теперь?
Афганский альбом. Битва за порох.
К 2000 году Афганистан превратился в страну рекордсмен по производству опиума. Общая площадь посевных площадей достигла ста тысяч гектаров. У власти в стране тогда уже находился Талибан. Мулла Омар, сдвинув набок тюрбан, решил, что объёмы производства сильнейшего наркотика и его доля в национальном ВВП страны откровенно вызывающи. Принятые жёсткие меры, талибы сократили производство опия сырца — основного сырья для производства героина с трёх тысяч до «всего» семидесяти пяти тонн в год.
Американская оккупация вернула статус кво — вырабатываемый промышленным способом героин волной хлынул в Европу. Вся эта трасса пролегла через бывшие советские республики. Вдоль этой трассы рядами расположились кресты и безымянные могилы. Трафик похоронил до срока целое поколение.