Винсент Килпастор

Ди в сильно подсевшем от частых стирок халатике, бесстыдно вознёсшемся над её фигурными коленками. Это тот самый старенький чистенький короткий халатик, рядом с которым Виктория Сикрет выглядит дешёвой китайской подъёбкой.

Она теперь стильно выщипывает брови и очень профессионально подкрашивает глаза за стеклами очков. Раньше такого за ней не водилось.

Раньше такие трюки Ди просто презирала.

— Мне мама твоя звонила. Ты зачем сбежал из тюрьмы? Может всё-таки вернешься? Тебе ничего не будет. Ты о близких подумал? А вдруг милиционеры сейчас сюда приедут?

— Нет. О близких я почему-то не подумал. А что, близких тоже заставят уголь ломом долбить? Может, сразу посадят на электрический стул? Нет. Близких не тронут. И даже зарядку не заставят делать в шесть часов утра. Близким однозначно легче, потерпят близкие. Господь, как говорится терпел…

И вообще, мне, видишь ли, ночевать сегодня негде, а ты о тонкостях юриспруденции рассуждаешь. Что с вами со всеми? Лучше покорми чем-нибудь.

— Покушать — пожалуйста, а вот насчет ночевать — у меня мама только из Бухары приехала. Скоро вернётся от соседки.

— Ди, разве же я сказал — «переспать»? Я сказал — просто ночевать мне негде, — вкладывая максимальный посыл сарказма. Хоть на пол брось овчинку…

Мне правда негде сегодня.

— Вот так и появляются бомжи на белом свете, приговаривает меня Ди.

Потом она гордо демонстрирует мне свою дочку, которая имела все шансы стать моей. Но я выбрал Веронику.

Засыпаю дщерь комплиментами, в надежде растопить лёд. И не напрасно. Все мамаши живут под впечатлением, что их дитя — что-то совершенно исключительное, до сих пор в природе не виданное. Даже на умничку Ди это распространяется. Глотает моих лещей, как загипнотизированная. В знак признательности даже тащит меня к ближайшей шашлычной. Сложно сказать, сколько же лет я уже не видел настоящего шашлыка. Лет пятьсот, не меньше. Узбекский уличный шашлык это музыка Чайковского в кулинарном виде.

Очень надеюсь, что Ди кормит меня шашлыком, чтобы позже нежно изнасиловать. Выдавить из меня все.

Наивный мечтатель.

Она не спешит воспользоваться своей непомерной властью. А может и не подозревает о ней? Черта с два, все она прекрасно знает — бабы всегда прекрасно отдают себе отчёт в своей силе. Сразу с момента запуска цветка лотоса в повседневную эксплуатацию. А может и до. Мне всегда интересно было в каком возрасте девчонки постигают смысл взглядов на собственную задницу. Именно этот возраст и сделают в будущем законным «уже можно». Вот увидите.

Закон войдет в историю, как первая поправка Гумберта.

* * *

Жизнь за решёткой прививает многочисленные шакальи уловки — говорил вам уже вроде, что отсидевший «никогда не станет человеком».

Я веду светскую беседу о свободе личности в авторитарном обществе, поэзии Мандельштама, расхваливаю из-за всех чужую дочку, но главное для меня это мой повышающийся с каждым словом лести рейтинг насчет поебаться.

Хотя в какой момент на меня накатывает отчаяние. Тянет вернуться назад во времени сделать все так, чтобы мы сидели бы таки в той же шашлычной, но только Ди была бы моей женой, а её Алиска — моей дочерью… Мои девчонки!

Я такой был бы отец… Такой, не знаю, такой прямо как гранит, надежда и опора! Ждали бы меня с работы, с подарками!

Хотя каковы гарантиии, что жизнь не казался бы полным дерьмом даже при этом, кажущимся мне сейчас идеальном раскладе. Может быть за годы вместе мы остоебали бы с Ди друг другу, сносились механически раз в неделю и я злобно тер бы ее, умоляя про себя, чтобы все побыстрее кончилось. В скандалах мы избегали бы кровопролития размахивая необходимостью «поставить на ноги дочь, а там хоть трава не расти». И каждый бы тихо ненавидел друг дружку за растоптанные мечты, в то время как дочь быстро подарила бы нам внука зачатого на героиновой вечеринке в ее неполные пятнадцать.

Тут Ди резко прерывает монолог о том, как гениальная дочка научилась читать за полгода до сверстников, и возвращает меня в реальность шашлычной. Передо мной колченогий белый столик с логотипом Совпластитал и дальнобойные мухи-тяжеловесы — бесплатное приложение любой уличной харчевни летнего Ташкента.

— А тогда, когда милиция тебя ловила, ну помнишь, в первый раз, они сразу ко мне припёрлись, видимо, у них уже есть все мои данные? В архиве? Как ты думаешь?

— Я так думаю, они уже давно засекли нас со спутника, и вон там, во-он видишь движение на крыше киоска, там уже вовсю занимают позицию снайперы.****ец нам подкрался.

Пытаюсь отшутиться, но вопрос Ди сразу напоминает о неприятностях, которые до сих не разрешились сами собой. Ведь где-то там, группа охотников, с собаками и оружием азартно и неустанно вынюхивает мой след. Они перебрасываются шутками, радуется удачам, жрут, срут, смотрят в след смазливым бабам и неустанно меня ищут. Дался же я всем этим гадам! Какой вред я принесу человечеству, если просто поем сейчас здесь шашлыка, а потом нежно приласкаю Ди?

Подонки, они не дают мне малейшего шанса на счастье!

— Я уйду, уйду до рассвета, Ди, мне и правда нужно поспать всего пару часов без конвоя. Я устал спать под конвоем, девочка.

Частая бравада моим лихим тюремным опытом опять же преследует только одну, впрочем, не чуждую и пылкому читателю цель — секс.

Секс — до полного умопомрачения, без прелюдий и одухотворённых бесед, в чистом зверином виде — когда она — вся одна сплошная задница, а я как сваю вбив, ворвусь в неё сзади, до крови впившись зубами в нежное, округлое плечо, ааах!! Железный дровосек. Забыться помогает — сбежать так далеко, что не один мент не достанет. Жаль длится не долго. Годы воздержания не прошли зря. Могу кончить усилием мысли, как индийский факир.

— Скажи, вот мама твоя говорит, оставалось сидеть всего три — четыре месяца, до решения суда, зачем побежал-то? Логика какая? Потерпеть не мог, весь такой крутой?

— Ну, во- первых это не факт, сколько месяцев. У меня там за день нарушений набежало, как у отрицалы с особого режима. Постанова у них такая — пишут акты о нарушении режима, а потом тебе же и продают. Но это не суть, это хозрасчет.

Тут самое главное, ты вникни сама, вникни, как же не убежать — если не охраняют. Совсем не охраняют. Каким кретином надо быть, чтобы добровольно сидеть в тюрьме без замков и охраны. Логику улавливаешь?

— Сознательность стоило проявить. Это же как экзамен был для тебя, готов ли к жизни в нормальном обществе. Вписываешься ли? Стал ли человеком?

— Ди, да о чем ты? Что они с тобой сделали? Каком еще нахер нормальном обществе? Каким человеком? А как же наш клуб Чайного Гриба? Джим Моррисон? Хиппи шестидесятых? Зачем мне это нормальное общество? Готовые продать все самое святое за хороший кредитный рейтинг? Потребители материальных благ? Люди готовые сами сидеть в тюрьме без замков если того требуют неизвестно кем написанные правила? Они и расстреливать будут, если по телевизору им показать как это здорово.

Если бы мне дали снять два фильма, мечта у меня такая, знаешь, я бы один фильм снял про плохих чекистов — и тогда все выходили бы из кинотеатра, плакали и шипели сквозь зубы: «Ненавижу их! Гэбня проклятая!», а другой фильм про хороших чекистов: накормили голодных, спасли безногую девочку, ценой собственной жизни, и люди бы выходили из кинотеатра, плакали и с восторгом стонали: «Ай чекисты, ай красава! Сына, сына единородного отправлю учится в школу кгб!» Ты слышала чего-нибудь об экспериментах Стэнли Милграма? Вот послушай, послушай — один американский психолог…

— Да подожди ты со своим психологом! Речь о твоей судьбе ведь идет. Иногда мне кажется, ты просто не можешь жить как все нормальные люди. Скучно тебе, видишь ли. Нет в жизни экстрима, напряжения излишнего, так ты из шкуры вон вылезешь, чтобы его создать. Хоть в мелочах. Это инфантилизм. Детство. Пора уже жить как все нормальные люди. Взрослеть. На работу ходить утром. Детей водить в детский сад. На отпуск откладывать.

На какой-то момент мне снова очень сильно захотелось жить этой жизнью, которую сейчас нарисовала Ди. И я решил с ней согласиться. Тем более, что спорить с ней становится все труднее и труднее, от меня не ускользает ни один изгиб её мягкого, немного округлившегося после родов тела, и я физически осязаю его.

Разве можно перечить женщине с таким телом, таким магическим взглядом, и, наверняка неповторимым, безумным вкусом? Я обнюхаю, оближу её сегодня всю, миллиметр за миллиметром.

Какое сокровище! Пир плоти после шашлыка. Шашлык, он тоже пойдет на пользу. Шашлык это виагра Ходжи Насреддина и Алишера Навои. Интересно, помнит ли об этом Ди? Ведь если разобраться — я никогда с ней по настоящему не был. Полгода что мы встречались, я обещал сохранить ей «девственность» и все тыкался вокруг да около.

Честь эта выпала какому-то одноразовому мужу, от которого Ди избавилась забеременев. Ее мама выгнала мужа, отца Ди, и я подозреваю запрограммировала Ди на подобный сценарий развития семейных отношений. Комплекс черной вдовы. Что они вдвоем с мамой сделают теперь из этой умненькой Алисы, и какова будет битва с ее будущим мужем — остается только гадать.

Мама Ди — вот ведь тоже оказия!

Теперь впереди у меня долгие часы ненужных приличий. Целые века до того момента пока в комнате выключат свет.

Чинный разговор «о будущем» с мамой Ди. Мама Ди! Напрасно ты думаешь, что я освободился из зоны с почётной грамотой и сейчас усиленно ищу работу. Вовсе нет. Будущего у меня НЕТ, мама Ди! Я снова бегу от ментов, сам не зная куда, и сам не зная как долго. И где-то глубоко внутри мне очень печально от этих мыслей.

У мамы по программе бестолковое рассматривание мёртвых фотоальбомов. Людей заставляющих гостей рассматривать семейные фотки(а этот, слева, мой двоюродный свёкор, сразу после того как ему успешно удалили аппендицит), только потому что бесправные гости не могут отказаться из вежливости, необходимо показательно наказывать. Сечь плетью на городской площади под ратушей.

Следующий пункт программы вечерних развлечений в семейном кругу — идиотское сюсюканье с плодом не моих чресел.

Девочку заставляют для меня декламировать. Я с ужасом жду что-то из ранней Ахмадуллиной, но слава богу, в меню что-то легкое — подражаем звукам окружающего мира. Гав-гав, лает собачка, мяу-мяу-мяу, мяукает кошечка. Такие дела. Штатататах — накрывает с вышки сухая очередь из автомата системы Калашникова. Впрочем, это уже факультатив. Не входит в обязательную программу. Этот звук окружающего мира они еще не слышали.

Наконец — долгожданная команда «отбой». Скоро спартаковцы грязно ворвутся в штрафную площадку.

Расклад на поле, кстати, превосходный — мама с малолетней Элис — в соседней комнате, Ди — на огромном диване, а я на полу, рядом с диваном.

Это ошибка в их линии обороны или холодный расчёт? Спустится ли Ди ко мне сама или придётся разыгрывать эти бестолковые, столь любимые бабами мини-спектакли? Вечная любовь и безлимитные звонки по выходным.

Ее бедная, беззащитная мама оставляет дверь приоткрытой — какая невинная наивность. Все суета сует, мама, — меня сейчас сможет остановить только усиленный наряд милиции. Спите уже мама. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

Закрываю глаза и начинаю медленно считать до трёхсот. Это должно быть вполне достаточно.

Однако я совсем недооценил коварства мамы — у неё вдруг случается острая кишечная колика, и она начинает совершать неожиданные молниеносные марш-броски в туалет, порой наступая мне на руки. Спасибо хоть дверь за собой закрывает. А вы знаете как долго не смолкает свои вздохи смытая в унитазе вода ночью? Это целый пласт бытия, который мы недооцениваем из-за вечной суеты.

Броски-испражнения мама совершает с разной частотой, так чтобы я не смог адаптироваться по времени и рассчитать вероятность следующего набега. Чувствуется военная выучка, отец Ди был офицером советской армии. Отсюда, наверное знание стратегии. Итак, первый раунд однозначно за мамой, она меня, самоуверенного, разделала как цыплёнка табакова.

И все равно. Все равно мама бессильна перед монстром почти пять лет привыкшим беззвучно, двумя-тремя жестокими ударами облегчать себя перед сном, и мечтавшим в эти минуты о первом шансе влить в кого-нибудь накопившуюся годами безмерную нежность. Стандарты женской красоты у вас сильно меняются за эти однообразные годы.

За время хаотических маминых налётов на санузел, я успеваю пару раз прицеловать Ди так плотно, что она совершенно теряет разум и тоже сосредотачивается на общей цели. Мама остаётся в меньшинстве.

«Пошли скорее на балкон» — томным полушёпотом соглашается она, и вот я уже ползу туда, стараясь не задеть ногами стол с остатками недавнего нудного фотографического чаепития. Дранг нах балкон, майн херрен! О этот балкон, он станет свидетелем грязнейшей оргии! Как было бы здорово умереть на ней от инфаркта сразу после. Вот это был бы красивый и беспроигрышный побег.

С ходу начинаю воплощать давно взлелеянный план, по выцелованию и вылизыванию всего сладостно пахнущего женского тела. Последнее, что ей удается прохрипеть это «Не надо там целовать, у меня месячные!»

Несколько запоздало, потому что я уже нарвался в её трусиках на что-то размером с гигантский диванный валик. Не думаю, что это меня сегодня остановит. Прошу прощения. И к черту стереотипы. Кто сказал, что нельзя? Просто осторожно надо, нежно.

Осторожно не могу — трясутся руки. Рва-ать с нее всё, трусы, их липкое содержимое под ноги — ааа-ах, как топором с плеча, с выдохом. Влетел с превышением скорости в полуночный тоннель.

Потом всё как обычно. Всё вниз по наклонной — слабое подобие моей искалеченной левой руки, воспоминание о раздолблённой наркотиками морщинистой печени, сожаление о погубленной долгой баландной диетой мужской силе, желание побыстрее довести дело до конца… Пых — пых — пых, нелепый танец в стиле полового молота.

Женщины вовсе не так красивы в «пылу утех» — вот ведь жуткое определение — совсем теряют весь этот лоск, от которого мне так хотелось сделать харакири на бублике.

Чем старше я становлюсь, тем больше понимаю — вожделенное наблюдение тайком за их променадом и вкачивание в них потных каких-то липких пахучих жидкостей — это как земля и небо. Не совместимо.

А дальше?

Дальше лежать с ней в душную, бескондиционерную ночь, прижавшуюся липким потным, теперь уже страшно постылым телом, и с сожалением мечтать о ванной, на худой конец — душе, дорогу в который наглухо заблокировала чуткая засранка мама…

Хотя все, и в правду, познаётся в сравнении. Никогда не бывает так плохо, чтобы не могло стать ещё хуже. Это мой лозунг.

Когда в четыре с копейками громом и молнией ударяет в дверь злой звонок, становится откровенно по барабану на липкость пота и на душную бескондиционерную ночь, и ты только благодаришь бога за рюкзачок, предусмотрительно использованный в качестве подушки и счастливый первый этаж Ди…