Наверное, за нами пришли люди Ратона, подумала я, но не сообразила, что делать дальше, дернула руку, но старуха ее держала крепко.

– Приехали стражники, – прошептала она, слезая со скамьи. – С минуты на минуту они будут здесь, Вианта, тебе надо уйти.

Эд ее услышал – теперь он знает, кто я, – вскинул брови, открыл рот, но старуха продолжила:

– Идите за мной.

Я покосилась на Эда и протянула ему руку, он поднял клюку и поскакал за нами, уворачиваясь от лесорубов и их жен, снова исполняющих танец брачующихся фазанов. Они выпили, и им было так хорошо, что про нас они ненадолго забыли.

К дому старухи мы пробирались окольными путями – вдоль сараев, что вдали от дороги. Костер уже не горел так ярко, и в свете луны я заметила четверых мужчин с арбалетами, направлялись они в сторону празднества. Мы засели за снопом сена, подождали, пока они исчезнут из виду, и юркнули в свой сарай, где на сене сопел спящий Арлито, накрытый каким-то тряпьем.

– Сделайте вид, что спите, – посоветовала старуха. – Вряд ли они будут на вас смотреть, но лучше не испытывать судьбу. Я опишу вас так, что они не подойдут к сараю.

– Почему вы помогаете нам? – удивилась я.

– Потом объясню. Вспомни деревню Гусятня, твой ответ там.

Старуха бесшумно растворилась в темноте. Музыка смолкла – стражники добрались до танцующих, и воцарилась такая тишина, что стали различимы голоса, но слов было не разобрать. Я лежала, уткнувшись лицом в сухую траву, и боялась пошевелиться, плечо прижималось к теплому боку Эда. От страха алкоголь выветрился, и восприятие сделалось ясным.

Вдалеке что-то треснуло, и мужские голоса начали приближаться – неужели все-таки решили на нас взглянуть? Я нащупала руку Эда и сжала ее.

– Надо было взять арбалет, – прошептал он в самое ухо, аж мурашки по спине побежали. – По-моему, пора бежать…

Подстегиваемая паникой, я чуть было не согласилась с ним, но услышала надтреснутый, нарочито громкий голос нашей хозяйки-старушки:

– Говорю ж вам: калека он, без ноги, а сын ихний точно больной, потому что здоровые дети так не спят. Когда она его тащила, он даже не проснулся. Еще болезнь какую принес нам в село…

– Что ж ты их приняла-то, раз мальчишка болен?

– А откуда мне знать-то? Это я потом поняла, когда они ушли, а он закашлял. Да так кашлял, будто захлебывался. Как чувствовала, в сарае их положила, в дом не взяла. А вдруг он прям тут и помрет, что мне тогда делать? Сено сжечь, как при чуме? А скотину зимой чем кормить?

Еще сильнее сжав руку Эда, я накопила слюны и закашляла. Сначала получилось сухо, потом – убедительно, с бульканьем. Выплюнула слюну со звуком, имитирующим рвоту.

– Раад, по-моему, ему хуже, – пробормотала я, расплела косу, взъерошила волосы. – Люди пришли, надо у них попросить хотя бы какой травы, чтоб снять горячку.

Эд вошел в роль и тоже кашлянул, говоря:

– Нас тогда выгонят…

– Все равно теперь. – Я всхлипнула, а хозяйка на улице проговорила с ужасом:

– Вот! Уже и калека этот кашляет, забери его Незваный!

Чтобы увидеть нас, стражникам достаточно было перегнуться через доски и посветить факелом, я решила опередить их и выпрыгнула навстречу, искривила рот и потянулась к ближайшему в бронзовой кирасе:

– Люди, помогите! Плохо моему сыночку, ему нужно к лекарю!

Мужчина опустил забрало шлема, отпрыгнул назад. Метра на два без разгона скакнул, как гигантский кузнечик, на лету сшиб напарника с факелом, прицелился в меня из арбалета и крикнул:

– Не подходи!

С истошным воплем «Ой-ой» хозяйка схватилась за голову и тоже от меня попятилась, я упала на землю – на случай, если у кого-то сдадут нервы и он выстрелит.

Командир злобно сплюнул в траву и проговорил:

– Ну их к демону! Уходим!

Для пущей убедительности хозяйка с причитаниями увязалась за «избавителями», попросила выгнать нас из ее сарая, но от нее отмахнулись.

С облегчением я выдохнула, когда услышала отдаляющийся цокот копыт, перепрыгнула через доски, с разгону налетела на Эда, повалила его в сено, счастливая, собралась расцеловать, но прочла на его лице такое недоумение, что отпрянула, инстинктивно одернула юбку. Ледаар справился с чувствами и сделал вид, будто ничего не случилось, а мне стало так гадко, так обидно, что захотелось реветь.

А чего я хочу? Вианта не в его вкусе. Чтобы обольстить его, надо очень постараться, и то не факт, что получится.

– Дети, как вы там? – тихонько спросила старушка-хозяйка, возвращая меня к другим проблемам, оперлась об ограждение – черный силуэт на фоне серебристого неба.

– Спасибо вам огромное, – отозвалась я из темноты и подвинулась, чтобы на меня падал лунный свет и хозяйка видела мое лицо. – Но я так и не поняла, почему вы помогаете мне.

Донесся сдавленный смешок, и старушка сказала:

– Потому что ты – наша бэрри. Не просто бэрри, а добрая и справедливая хозяйка. Потому что ты, княгиня, уважаешь старость и обращаешься ко мне, простолюдинке, на «вы». Я свободный человек, а не крестьянка, я обучена грамоте, но у меня нет титула. Ты не боишься работы и помогаешь слабым. Эту землю так долго поили слезами и кровью, что я готова отдать жизнь за человека, который захотел сделать хорошо не только себе. Говорят, что ты убила свою тетку и бежала с южным принцем на острова, я не поверила слухам, а теперь вижу тебя, но не вижу принца, и знаю, что ты и правда едешь в орден Справедливости. Очень хочу, чтобы ты вернулась и правила нами.

– Если я уехала с принцем, значит, стражники ищут не меня? – Я покосилась на Эда.

Он лежал на спине, приподнявшись на локтях так, что его тень полностью закрывала Арлито, на его лоб и нос падала черная тень от доски-перегородки и скрывала глаза – казалось, что на нем повязка, – но я чувствовала его внимательный взгляд.

– Про тебя только спрашивали, их больше интересовал некий Ледаар, убийца и наш общий враг.

Неужели она и Эда опознала? Нет, не должна. Но как-то же поняла, что Вианта – это я. Чтобы не мучиться предположениями, я озвучила вопрос.

– Вспомни ярмарку в Гусятне, ты была там, купила у меня целебные травы и подала милостыню Еське. Я наблюдала за тобой – в тебе не было фальши, ты смотрела на простых людей: работников, торговцев – с любовью, будто бы они, все мы – твои дети. Если бы каждый правитель был такой, как ты, воцарилось бы счастье.

Я потерла лоб – и правда, были старушка с травами и девочка-попрошайка, но ни она, ни старушка не запомнились в деталях, мне тогда пригрезился Эд, я искала его, остальные люди были фоном.

– Говорят, что тебя пытались отравить, твоя душа уже отправилась в Вечный путь, но тебя встретил Спящий и вернул назад, – продолжила старушка.

– Где-то так, – кивнула я и добавила: – Ты смелая. Спасибо тебе.

Не сдержав порыва, я достала из кармана серебряный, встала на колени, протянула хозяйке. На раскрытой ладони блестящая монета сияла маленькой луной. Старуха помотала головой:

– Тебе она больше понадобится в пути, оставь. Да, мы бедные, но ты и так помогла нам.

Отступать я не собиралась, достала из кармана пару заколок с драгоценными камнями:

– Это девочке в приданое. Если не возьмете – выброшу.

Старуха сдалась, приняла подарок и сказала, разворачиваясь:

– Вам придется уйти на рассвете, иначе…

– Понимаю. Обещаю, что с восходом солнца нас тут не будет.

Когда стихли ее шаги, я обратилась к молчавшему Эду:

– Скажи, ты еще считаешь меня своим врагом? Князья Фредерики всегда держат слово, ответь честно, ты мне враг или тебе можно доверять?

Эд протяжно вздохнул, похлопал по примятому сену – я легла возле него, еле сдерживая желание прикоснуться, погладить по груди. Он не стал отвечать сразу, размотал ногу и с наслаждением вытянул ее, скрипнул зубами – сейчас ее колола будто бы тысяча иголок. Когда боль стихла, он проговорил:

– Много лет назад роду Фредериков принадлежали земли к югу от Шелкового озера. Твои предки убили наследника и стравили младших братьев-близнецов. Пока они дрались за престол, войско Эльрихов вторглось в наше княжество, чтобы помочь одному из братьев – у них был сговор, по которому вам отходил огромный кусок наших земель. Второй брат-близнец, мой предок, обратился за помощью к Зоннам. В итоге Эльрихи не вступились за брата, и он был казнен, но прочно обосновались на наших землях.

Вспомнилась эта же история в интерпретации Саяни. У каждого была своя правда, и спорить я не стала, все равно уже не докажешь, погиб ли наследник на охоте или его и правда убили.

– После того как проснулась, я потеряла память. Потому задам глупый вопрос: а куда смотрели маги?

– В то смутное время сердце Спящего стало биться редко – им было не до нас. А когда маги снова стали вмешиваться в мирские дела, наших людей на отобранных землях запугали или подкупили, и они отказались возвращаться к нам.

– Но я тут при чем?

– Ты и правда не помнишь? – Он усмехнулся и добавил: – Ты уступила нашему давлению и согласилась принять посла и обсудить спорный вопрос. Но когда он приехал, велела раздеть его догола, высечь, обвалять в меду и привязать к лошади…

– О Спящий, – вздохнула я. – Он выжил?

– Да, крестьяне пожалели, развязали его и одели. Похоже, ты и правда изменилась, и простолюдины тебя боготворят.

– Ты не ответил, можно ли тебе доверять…

Он скосил глаза и сказал:

– Я присягнул тебе на верность, по-моему, это достаточный ответ. А теперь давай закончим, нам нужно хоть немного поспать.

– Ты жалеешь?

– О чем? – Он лег на бок ко мне спиной, зашуршал, устраиваясь.

– О том, что присягнул – мне? Если бы знал, кто перед тобой…

– Спи уже!

Я прикусила язык. Он меня ненавидит! Как загладить вину и доказать, что теперь перед ним нормальный человек? Последовав примеру Эда, я зарылась в сено, закрыла глаза и сразу же уснула.

Весь сон я пыталась убежать от слепого пророка Мэтиоса, уезжала от него на машине, улетала в Австралию на самолете, но он снова и снова находил меня и повторял слова, которые я уже слышала: «Помни, что огонь не только греет, но и сжигает дотла все живое… Смерть как плата… Долгий, долгий путь, радость и боль». Его лицо преображалось, и он становился Незваным.

Проснулась перед рассветом от того, что сумка Арлито надавила бок. Шевельнулась, желая изменить позу, и замерла, потому что поняла: бок надавил не ремень сумки – Эд положил на меня руку, ворочаясь во сне. А может, он замерз и придвинулся в поисках тепла. Как бы то ни было, теперь я боялась дышать, чтобы не спугнуть удачу. Он лежал чуть выше меня, потому скатился и прижался вплотную, а потом сгреб в объятиях, притянул к себе и, вздохнув, зарылся лицом в волосы.

О, как бы мне хотелось, чтобы он проделал то же самое не во сне, а наяву! Лег сверху, покрыл поцелуями мое лицо, и я снова ощутила бы себя маленькой беззащитной девочкой. От слишком смелых мыслей сердце зачастило, кошки заскребли в низу живота, и я плотнее прижалась к его ногам.

Действовать слишком откровенно я боялась, все, что мне оставалось, – имитировать случайность. Если он внезапно проснется, замру и закрою глаза. Ну а что, ведь это он первый обнял меня! Он молод, полон сил и может не устоять перед соблазном, когда под боком упругое юное тело, источающее феромоны желания.

Я потерлась спиной о его живот, вильнула бедрами, коснулась щекой его щеки – он шевельнулся, и его горячее прерывистое дыхание защекотало шею, а я ощутила, что он не остался равнодушным к моим прикосновениям. Теперь еле заметно – вверх-вниз, вверх-вниз. До чего же сладко и волнительно! Давай же, мой мальчик, ты частично уже проснулся, теперь вставай весь и, пожалуйста, не обманывай мои надежды!

Эд вздрогнул, пробуждаясь, и я в его объятиях обмякла, притворяясь спящей. Хотелось разбудить его поцелуем, но я не знала, как он отреагирует. Да и стоит учитывать, что мужчины не любят легкодоступных женщин, им нравится охотиться.

Его руки скользнули вниз, схватили меня за бедра, прижали – я подалась навстречу, прогнулась в пояснице и застонала… Но вопреки ожиданиям он отпрянул от меня. Хорошо, удалось вовремя сориентироваться, и я тоже шарахнулась в сторону, перевернулась на другой бок и уставилась на Эда широко распахнутыми глазами. Мои губы дрожали, но не от возмущения, а от обиды, что он такой бесчувственный!

Эд покосился на Арлито и проговорил по возможности холодно, но предательский голос дрожал, и дыхание сбивалось:

– Вианта, прости, я… Не знаю, как так получилось. Я не сильно тебя напугал?

Ой, дурак! Напугал ежа понятно чем. Войдя в роль, я закрыла лицо руками и помотала головой, замерла, всхлипывая. Ну, давай же, рыцарь, утешай даму! Неужели развернется и уйдет? Не ушел, придвинулся, протянул руку, подержал ее над моей макушкой, скользнул по спутанным волосам ладонью.

– Не злишься? – прошептал он, осмелев.

Вот только не надо обещать, что подобного не повторится! Не стал, слава богу, легонько потряс за плечи и прошептал виновато:

– Ну, пойми, что взрослому мужчине трудно себя сдерживать, когда рядом лежит такая красивая девушка.

Ой-ой, мне бы не знать! Многоопытный муж открывает Америку глупенькой девочке. Я вскинула голову, убрала волосы с лица и пролепетала, облизнув губы:

– Ты правда считаешь, что я красивая?

Он скользнул взглядом по моей груди, но не смутился, ответил с улыбкой:

– Я всегда питал слабость к ярким женщинам. – Он щелкнул меня по носу. – А теперь нам нужно собираться, пока деревенские не посовещались и не решили поднять нас, разносчиков заразы, на вилы.

* * *

Легенда «Больные путешественники» оказалась надежной защитой от стражников. Выехав на дорогу, ведущую к землям Баррелио, мы дважды натыкались на охрану. Оба раза я, пересиливая страх, бросалась молить их о помощи, когда Эд надрывно кашлял в телеге. Стражники в ужасе разбегались и обыскивать нас не рисковали.

После обеда пошли сутки, как спит Арлито, но я справлялась и без него. Останавливались мы два раза – перекусить и чтобы Огник отдохнул. Не привыкший к таким нагрузкам, он натер кожу хомутом.

– Сегодня мы не попадем во владения Баррелио, – говорил Эд, то есть Ледаар, задумчиво глядя на понурого Огника. – И коня надо бы поменять на тяжеловоза.

– Рисковать не хочется, – ответила я, придвинулась к нему ближе. – Когда мы в шаге от цели. Предлагаю заночевать в лесу.

Весь день он вел себя так, будто рядом с ним не девушка, а хороший приятель, и с этим надо было что-то делать, вот только что, я понятия не имела. Нельзя слишком явно демонстрировать свой интерес, играть в холодность, то есть подсекать, рано, потому что никто еще не клюнул. Оставалось вести себя естественно, но и это было трудно, потому что хотелось выть от бессилия, а надо изображать веселость – унылые люди никому не нравятся: все, как бабочки, летят на огонек.

– Мне не привыкать, – пожал плечами он. – А ты перенесешь ли натиск комаров?

– На сеновале они тоже заедали, но ничего, спала. – Я почесала щеку, ногтем надавила на зудящий бугорок. Вот мне и ответ на вопрос, как люди жили без фумигаторов. Скорее бы просыпался Арлито, он умел отгонять кровососов.

– Местные сказали, опасных зверей тут нет, волки летом к домам не подходят, так что согласен. Только от дороги надо удалиться, чтоб не был заметен костер.

Минут через десять мы миновали хутор домов в десять, где имелась деревянная таверна без названия, с постоялым двором и ночлежками. Эд, спрятавшийся в повозке, проводил грустным взглядом ее, двух белых жеребцов на привязи. Подул ветер и принес запах жареного мяса, рот наполнился слюной, но я заставила себя смотреть вперед, туда, где ветви сосен смыкались над головой, будто в дружеском рукопожатии. Из еды у нас осталась четверть лепешки, два небольших куска сыра и квас на самом дне баклаги. Такой порции мне хватит, но Ледаару будет явно недостаточно.

В самом конце хутора, развесив одежду на кусте шиповника, смуглая девчонка лет тринадцати сидела на волчьей шкуре, скрестив ноги по-турецки, и играла на флейте, не замечая никого и ничего. Ветер колыхал ее товар – пушистые жилеты из овечьих шкур, одежду из кожи, простенькую крестьянскую обувь, уздечки, упряжки, тыквенные баклаги с закручивающимся горлышком, обернутые кроличьим мехом. Прямо на земле на мешковине лежали самодельные музыкальные инструменты: дудки разных размеров, свирели, что-то типа балалайки, но с двумя струнами.

– Купи мне свирель, – попросил Эд.

– Ты умеешь играть? – удивилась я, останавливая Огника.

– Да. Мру с тоски, а так все же веселее.

Девочка оборвала мелодию, встала. На ней были мужские кожаные штаны и рубаха до колен. Услышав просьбу Эда, она сгребла дудочки, выбрала самые, на ее взгляд, лучшие и протянула мне:

– Они все стоят три о. То есть, каждая – три, а все вместе… – она прищурилась, считая в уме.

– Двенадцать. – Я отсчитала деньги и не удержалась, спросила: – А баклаги пустые? Есть что-нибудь съестное или попить?

Девочка воровато огляделась и прошептала, вставая на цыпочки:

– В двух – медовуха! Хорошая, папка сам делал из дикого меда и пшеницы! Стоит три о вместе с баклагой. Но одна, не две.

– Две о, – игриво прищурилась я.

– Ладно! – радостно кивнула девчонка, взяла деньги за дудочку и за флягу.

– Ты собираешься напиться? – поинтересовался Эд, когда мы заехали в лес.

– Да, ночью холодно. И тебе советую.

Не глядя на него, я открутила крышку и глотнула – жидкость обожгла горло, но удалось не закашляться. Спустя минуту по телу разлилось тепло, и появился какой-то горячечный азарт.

Эд на меня даже не смотрит. Может, на девушку, похожую на меня прежнюю, он и обратил бы внимание, но увы, я теперь другая. Интересно, тут есть мой двойник или она умерла, не родившись? Или весь ее род умер? Здесь живет меньше людей – не могут у всех быть двойники.

Я нынче не Оля не только телом, но и разумом. Да, я по-прежнему отзываюсь на это имя, но она никогда не делала того, что делаю я. Она не находила радости в безумных поступках и сексе с первыми встречными. Она не привязывалась к каждому, кто погладит по голове, ее любовь не была такой разрушительной, страсть – всепоглощающей, тоска – безграничной. Я не знаю, что с этим делать.

Ну и ладно. Не буду обращать внимания на Эда и веселить его тоже не буду, лучше страдать молча и не тешить себя иллюзиями.

Эдуард… То есть Ледаар в повозке заиграл на свирели, полилась мелодия – прекрасная, грустная, легкая, как ветер. Казалось, что это не человек извлекает звуки из инструмента, а поет сама природа. Отыграв, Эд исполнил какую-то простенькую песенку и спросил:

– Ты петь умеешь? Спой, это же «Дочь трактирщика».

– По-моему, я говорила, что потеряла память, когда проснулась, – отмахнулась я.

Эд не стал упрашивать «спой, птичка», сыграл вторую песенку, затем третью, будто бы дразнил меня. Ну, ладно, будет тебе песенка… Только я собралась спеть, как поняла, что по-русски он не понимает. Ну вот и славно, пусть гадает, что это за язык. Или по-английски ему спеть? Что я помню из Битлов? Затянуть, что ли, Girl?

Так я и сделала. Голос у Вианты был высоким, серебристым, многослойным, ей, то есть мне легко давалось вибрато. Эд перестал играть, прислушался и спросил, когда я закончила:

– Ничего не понял. Ни слова, но ведь там есть слова?

– Ты когда-нибудь был за Вратами? – сменила тему я.

– В Беззаконных землях? – Он снова уселся на козлы. – Не был. Туда наши не хотят, говорят, только магам можно. Но я и не хочу, если честно. Там творится странное.

– А мне было бы интересно посмотреть на диковинных зверей. Еще говорят, что где-то там находится Изначальный дом, откуда началось творение… Ты веришь в историю Аделии?

– Которая вернулась на много лет назад, чтоб выйти замуж за любимого? Даже не знаю. Дети, возникшие из пустоты, новые острова на краю света… Слишком все это волшебно.

– А я не верю в край света. И знаешь почему? Потому что его просто не может быть. Ты считаешь, что земля – блин, который плавает в тумане. А под нами что, знаешь? А там? – Я запрокинула голову и посмотрела в темнеющее небо.

Ну вот, понесло! Хватит болтать, ему не обязательно знать, что планета круглая, а вселенная бесконечная, что звезды не прицеплены к небу, и солнце – не свеча. Лучше думай, что тебе не интересен суеверный необразованный мужчина. Я покосилась на его сильные загрубевшие руки, вспомнила тренированное тело, и закружилась голова от сладкого предвкушения. Ну зачем он сел сюда? Валялся бы себе в телеге!

– Никто не знает, – сказал он после минутного раздумья, а я передала ему поводья.

– Вот. Ищи поляну, где мы заночуем, а я пойду поваляюсь, а то что-то устала.

Чтобы не видеть его и не соблазняться, я даже полог задернула, легла на перину рядом с бесчувственным Арлито, на всякий случай похлопала мага по щеке. Спишь? Ну и спи. Я еще раз приложилась к горлышку баклаги. После третьего глотка захмелела и даже ненадолго задремала. Проснулась от того, что телега больше не тряслась. Выглянула из нашей кибитки: она стояла посреди поляны, окруженной с одной стороны березами, с другой – соснами. Трава здесь была высокая, сочная, кое-где примятая коровьими лепешками. На западе синела вода небольшого пруда, окруженного кустарником с круглыми синими ягодами – в привычном мире такой не растет.

Ни коня, ни Ледаара. Интересно, куда они подевались? Неужели он взвесил «за» и «против» и решил, что ему не по пути с врагом рода? Мы, конечно, не пропадем, но время потеряем. И Ледаара придется забыть, смириться с тем, что где-то есть он… Где-то вне меня.

Слезы навернулись на глаза, я пнула телегу со всей силы, и перед глазами потемнело от боли. Выругавшись по-русски, я села прямо в траву и разрыдалась, не стесняясь ахать и всхлипывать – все равно никто не услышит.

Опомнилась я только, когда рядом что-то загрохотало. Вскинула голову и увидела перед собой Эда. Одной рукой он держал убитого кролика, вторую распрямил, и в траву падал прижатый к рубахе хворост.

– Ты чего, маленькая? – Он сел на корточки и заглянул в глаза, будто пытался найти там ответ.

– Ой, – пролепетала я и потупилась, чтобы волосы рассыпались по плечам и скрыли улыбку. – Как неловко, я не думала, что ты придешь… так скоро.

– Что случилось? – спросил он и положил руку на спину – я замерла и взмолилась, чтобы он подольше не убирал ее. А потом не сдержалась, прильнула к нему, уткнулась носом в рубашку на груди, жадно вдохнула родной запах.

На языке вертелось: «Ты меня не любишь», но пришлось сказать наивную банальность:

– Лучше бы я родилась дочерью трактирщика! Или управляющего. Все чего-то от меня хотят. Ненавидят за то, что я не делала, а делал прапрадед, портрета которого я даже не помню! Теперь муж мечтает запереть меня в подвале, чтоб править от моего имени…

– Они тебя любят, люди, – прошептал он, гладя по голове, как ребенка. – Они даже на войну за тебя пойдут. Мы доберемся до ордена Справедливости, и все у тебя получится. Мужа накажут. Одно только меня смущает: я знаю бэрра Ратона, он не настолько подл.

– Он чуть меня не прикончил без суда! Он думает, что я убила его бывшую жену, а это не так! И даже слушать не хочет, и мага этого убить хотел, чтоб не мешал.

– Странно. Мне казалось, я вижу людей насквозь.

Всхлипнув, я отстранилась:

– И что же ты видишь во мне? Порой кажется, что я сама себя не знаю.

Он коснулся моей щеки, поднял голову за подбородок, посмотрел как-то странно.

– Вижу хорошего человека. Напуганного, но стойкого, смелого и… Симпатичного.

Я широко улыбнулась и потрепала кролика, го-воря:

– Спасибо! Ты знаешь, как утешать девушек. И здорово, что у нас теперь будет мясо на ужин!

– По-хорошему, надо штуки три кролика, потому что когда проснется маг, ему так захочется есть, что за неимением пищи он отобедает нами. Ты видела, как пробуждается истощенный маг?

Я помотала головой, собрала рассыпанный хворост, сложила его вигвамом, принялась обкладывать ветками потолще. Внутрь вигвама сунула пучок сухой травы:

– Костер готов. Так как пробуждается истощенный маг?

– Примерно как медведь-шатун. Завтра увидишь. Только бы это не случилось ночью!

Пока Эд свежевал кролика, я вынула из мешочка огниво, чиркнула металлической полосой о кремень – сноп искр упал на сухую траву, она задымила. Сев на колени, я изо всех сил подула в будущий костер, и в клубах дыма затрепетал огонь, с треском перекинулся на хворост, выстрелил в небо хлопьями пепла. Я скрестила ноги, прямо на мешке разложила еду, облизнулась, уставившись на Эда, который нанизывал тушку кролика на вертел. Побросав в костер поленья, я побежала собирать землянику и малину, но спешно ретировалась, атакованная полчищем гнуса.

Прибежала к костру, села у ног Эда и принялась длинной палкой ворошить прогорающие поленья. Огонь недовольно потрескивал, плевался искрами, пытался перекинуться на мою палку.

– Странная ты, – сделал вывод наблюдающий за мной Эд. – Как ребенок. Но – очень мудрый ребенок. Говоришь странными словами, умеешь лечить и высекать огонь, не брезгуешь тяжелой работой и при этом всем не знаешь простейших вещей.

Я ответила, не глядя на него:

– Говорила же, что прошлое забыла, теперь меня каждый понемногу чему-то учит. В голове остались знания, они всплывают, если их освежить. Тело помнит танцы и музыку. Но той Вианты, которую все знали, больше нет, есть эта, другая, которая умеет ценить жизнь. Жаль, что мы начинаем ценить что-то, только когда понимаем, что можем это потерять.

Договорив, я прихлопнула на щеке комара. Эд вбил по разные стороны костра две палки в форме вилок и водрузил на них вертел с кроликом, сел в траву, касаясь рукой моей руки. Его близость сводила меня с ума, и я отодвинулась, подтянула ноги к животу.

– Женщины так не говорят, – вздохнул Эд. – О таких вещах не каждый мужчина осмелится сказать.

Захотелось съязвить про его глупую жену, но я прикусила язык. Глупая, не глупая, но он женат на ней, а не на мне. В жизни чаще бывает так, что побеждает не тот, кто достойнее и умнее, а тот кто раньше начал забег.

– Говорят, я отлично сражалась на ножах и умела управляться с короткой саблей. Ничего не помню. – Я вздохнула, отхлебнула медовухи и уставилась на Эда с азартом. – Слушай, а давай проверим, врут или нет?

Я вскочила и закружила по поляне в поисках палок подходящей длины. Пришлось ломать какой-то куст, подгонять прутья по длине. Подбежав к Эду, я ткнула в него прутом и проговорила:

– Защищайтесь!

– Точно ребенок. – Он покачал головой, взял имитацию сабли, нехотя поднялся и встал, вытянув руку с прутом в мою сторону. – Я выше тебя, у меня преимущество.

Он ринулся в атаку, не предупредив, но тело вспомнило, что нужно делать – я скользнула вбок, отражая удар, крутнулась вокруг своей оси и едва успела отразить второй. Пригибаясь, скользнула вниз, перекатилась, пытаясь полоснуть его по ноге под коленкой – он отпрыгнул и ударил место, где я только что находилась, опустил прут и сказал с уважением:

– Ты молодец. Не каждый из моих воспитанников так сможет.

– Поверь, это для меня неожиданно. – Я прошлась по поляне, восстанавливая дыхание, поглядела на синюю воду пруда, где отражалось стремительно темнеющее небо, и подумала, что неплохо бы смыть с себя дорожную пыль.

– Эд, как думаешь, тут в озере водится что-нибудь опасное? Ядовитые змеи, например. Или чудовища с русалками?

Он наморщил лоб.

– Ты серьезно? Нет, конечно.

– Тогда пойду искупаюсь, а то захлебнусь слюной, не дождусь кролика.

Не дожидаясь одобрения, я полезла в кибитку, нашла свое разорванное платье-медузу и решила использовать его как полотенце. Пруд, отражающий ультрамарин неба, был неестественно-ярким. Лес, обступающий поляну со всех сторон, превратился в черную стену со щетинистыми верхушками, Эд, сидящий на корточках, – в темное пятно. Костер прогорел, остывающие угли почти не давали света.

Озеро окружал высокий рогоз, только в одном месте, видимо, там, где пили коровы, имелась заводь, туда я и направилась, отмечая, что синь воды просвечивает сквозь кусты шиповника. Когда разденусь, меня не будет видно в деталях, но силуэт – вполне, если Эд не совсем бесчувственный, это должно раззадорить его.

Улыбнувшись, я сняла сумку, переброшенную через плечо, положила сиреневое платье на траву, стянула обувь и босиком потопала по земле, изрытой коровьими копытами. Спасибо, что лепешек не набросали. Крестьянское платье снималось, стянув через голову темный верх, я осталась в одной сорочке, а она белая, заметная – хорошо! Я потянула за завязку, и на мне остался только медальон Незваного. Представляя, как Эд замер, пытаясь меня рассмотреть, я нагнулась, подняла сорочку и положила на верхнее платье, напоминающее мешок с разрезами по бокам.

Я шагала медленно, от бедра, добравшись до воды, еще раз нагнулась и поблагодарила мироздание, что тут песок, а не земля. Тронула воду ногой и собралась неспешно, с достоинством совершить омовение тела, но будто по команде меня атаковала стая комаров, сидевшая в засаде в камышах. О, это были не просто комары, а летающие крокодилы! Пикируя, они гудели, как бомбардировщики времен Великой Отечественной. Страшно подумать, какой толщины у них хобот, который они собираются в меня вонзить!

Уже не задумываясь о грации и сексуальности, я взвизгнула и рванула спасаться в воду, но и тут меня ждала неприятность: песчаный берег закончился, я ступила на скользкий ил и рухнула с плеском и руганью. Но и это еще не все. Берег круто уходил в воду, устоять на месте было невозможно, я соскользнула на глубину, и надо мной сомкнулась вода – даже воздуха набрать не успела! Плеснула руками, отталкиваясь от тины, вынырнула на миг, хлебнула воздуха и снова оказалась под водой, с ужасом понимая, что Вианта не умеет плавать.

Не паниковать! Расслабиться. Скоординировать работу рук и ног, оттолкнуться. И снова я на поверхности, а неуклюжее тело тянет на дно. Грести руками. Вперед – назад, вперед – назад, и ногами тоже грести. Одновременно! Не тело, а коряга!

Кое-как я доплыла до берега, на песке встала на четвереньки, отдышалась. Когда немного успокоилась, ощутила на себе взгляд, вскинула голову и оторопела: у кромки воды стоял Эд, уперев руки в боки. Криво усмехнувшись, он сказал:

– Вот незадача, думал долг вернуть.

– Так просто ты от меня не избавишься, – улыбнулась я, он отвернулся, отошел к кустам шиповника.

– Выходи. И больше так не делай.

– Да, папочка, – сказала я по возможности жизнерадостно, силясь унять стук зубов.

Еще и комары эти чертовы! Наспех вытершись, я накинула сорочку, сверху – платье-мешок, подпоясалась и принялась сушить волосы платьем.

– Все, я уже оделась.

Но Эд не обернулся, а быстрым шагом направился к костру, где перевернул вертел с кроликом, источающим головокружительный запах. Я последовала за ним, злая на него, на себя, на озеро и комаров. Постелила рваное платье, села на него и принялась жевать свою порцию лепешки.

– Зачем ты полезла в воду, не умея плавать? – спросил Эд, не глядя на меня.

– Мне казалось, что я отлично плаваю, – честно ответила я. – Правда, могу завтра показать! Просто поскользнулась, и… получилось неожиданно.

– Да уж.

Он убрал вертел, бросил в костер хворост, дым потянуло в мою сторону, отгоняя комаров. Минута – и вспыхнуло пламя, затанцевало на сухих прутьях – на задумчивом лице Эда задвигались тени, он отрезал заднюю ногу кролика, поманил меня, и я перебралась к нему, вгрызлась в мясо, которое было жестким, но все равно вкусным.

– Так не подобает себя вести бэрри, – проговорил Эд, косясь на меня. – Не удивительно, что я тебя не узнал.

– Вот только не надо меня учить жить. Мне и с оружием обращаться не подобает, однако я это могу, и считаю, что так правильно. Женщина тоже человек, и помимо родов, может принести пользу и себе, и другим. Вот скажи, что делать с женщиной, которая умеет только петь, танцевать и правильно выбирать платья? Поговорить не о чем, обсудить нечего. Получается не человек, а домашнее животное.

– Женщина должна растить детей и поддерживать очаг, а не сражаться. Мужчина создан более сильным, у нас все равно это получается лучше.

– Почти согласна. Но смотри, всех нас учили танцам, у одних это получается легко, у других – не очень, а третьи вообще танцуют, как коровы на льду. Значит ли это, что вторых и третьих надо освободить от танцев, все равно им это не дано от при-роды?

Он молча отрезал себе жирный поджаренный кусок и отправил в рот, зажмурился. Доев, сказал:

– Триста лет назад за такие слова тебя отправили бы на костер.

– Триста лет назад я не стала бы это говорить в присутствии того, кто захочет меня туда отправить, – парировала я и демонстративно впилась зубами в заячью ногу.

Прожевав, продолжила:

– И возразить нечего, правда? Чем мне нравятся простолюдины – они настоящие. Если смешно, смеются, если больно, плачут, мы же не имеем права ни рассмеяться, ни заплакать, когда хочется, хотя точно так же испытываем радость и боль. И выставляем напоказ личины, а не самих себя. И все бы ничего, но она, эта личина, прирастает к душе и пожирает настоящее – мы превращаемся в жестоких лицемерных тварей. Я так не хочу.

Эд прищурился:

– И я – личина?

– Ты – нет. Ты – настоящий, потому я и помогла тебе. Тебе ведь не нравятся все эти светские приемы со сплетнями и интригами?

– Не нравятся, – признался он, посмотрел на меня странно, с уважением, что ли.

Расправившись с мясом, я закусила сыром, заела лепешкой, хлебнула медовухи и протянула флягу Эду. Он приложился к горлышку, сделал несколько глотков, тряхнул головой.

– Вианта, ты ведешь себя, как солдат.

– Богорожденный солдат, – выдала я, немного захмелев, – Эд хохотнул, а я продолжила: – Но ты не переживай, когда приеду в орден, я снова стану высокомерной бэрри. Не хочется, а куда деваться? Даже если спрячусь от всех, мне не дадут спокойно жить. Ты вот хочешь у меня кусок земель оттяпать, потому что считаешь, что прав, на самом же деле уже не узнать, кто был прав, а кто виноват. Правда, она такая – обоюдоострая.

– Я тебе рассказал, как оно было.

– Мне рассказывали другую историю, тоже похожую на правду. Знаешь, я отдала бы тебе те земли назад, если бы кто-то доказал, что мои предки убили вашего князя и развязали войну между братьями-близнецами. Но ведь никто не докажет! Так что правильнее не вскармливать ненависть, которая в конце концов съест тебя, а понять и простить.

– Сколько, говоришь, тебе лет? – задумчиво поинтересовался Эд, растянувшись на траве.

– Восемнадцать. – Я поборола желание лечь рядом и подобрала ноги к груди.

– А кажется, что ты меня старше, и тебе больше сорока…

– Давай лучше вернемся к разговору о женщине-матери и женщине-человеку. Вот как ты считаешь, можно ли женщине заниматься лекарским делом?

– Принимать роды – да, – кивнул Эд.

– Смотри. Допустим, тебя ранили, и рана нагноилась, а лекарей толковых нет, а тут мимо проезжала я, вскрыла гнойник, обработала рану, и ты выздоровел. Женщина тоже способна спасти жизнь, а не только подарить ее ребенку…

Он сел, протянул мне флягу со словами:

– Выпей, и пойдем спать, чтобы выехать до рассвета, пока на дорогах людей поменьше.

Я сделала глоток и проговорила, мечтательно щурясь на огонь:

– Не хочется что-то. Так хорошо сидим, душевно! – Запрокинула голову, улыбнулась: – Посмотри, сколько звезд! Ты знаешь, как они называются? – Чтобы не заболела шея, я легла, сплетя пальцы на затылке.

Он долго смотрел вверх, потом опустил голову, скользнул по мне взглядом, ненадолго задержав его на груди. Я сделала вид, что не заметила, вздохнула и указала на самую яркую звезду прямо вверху:

– Например, вот эта…

– Пуп великана, – ответил Эд, я засмеялась.

– Извини. Пффф… Пуп великана! Надо ж такое придумать. А вот эти звезды, что вокруг пупа, – пузо толстого великана?

Теперь он захохотал, помотал головой.

– Нет, великан – вот он, южнее. Он поджал ноги и спит. Круговые звезды – Корона Мира.

– Похоже. А вот, на севере – будто бы коромысло с одним ведром!

– Это Звездный лучник, который бережет наш мир и караулит Незваного. Его глаз всегда указывает на север. Вон там, на востоке – Питрис. Видишь, крылья распластал?

Я сощурилась, поднялась на локтях, но разглядела только два вытянутых ромба с треугольником в середине.

– Нет.

– Иди сюда, покажу. – Я с радостью воспользовалась предложением, села, касаясь плечом его бока, он протянул руку вверх: – Вот одно его крыло, вот второе…

Глядя в небо, он говорил о мужчине, влюбленном в девушку-питриса, которая, обратившись в птицу, убила его, а когда снова стала человеком, обезумела от горя и улетела в небо. Я слушала вполуха. Между моей щекой и его – несколько сантиметров, я чувствую тепло, вижу синюю венку на виске, ее безумно хочется накрыть губами. Мы так близко, что, наверное, он слышит, как грохочет кровь у меня в висках. И снова мир меняет очертания, сворачивается вокруг нас коконом. Трещит костер, выбрасывает искры, которые загораются звездами. Щелкают сухие стебли камыша, то ли чихает, то ли вскрикивает какой-то зверек, ветер шевелит завитки волос у Эда на лбу. Закончив рассказ, он медленно поворачивается, и теперь мы лицом к лицу, он смотрит на мои приоткрытые губы, и я вижу, как раздуваются его ноздри…

Вот сейчас – самое время подсекать и пробуждать инстинкт охотника. Стиснув зубы, я отодвинулась, опустила голову и прошептала:

– Красивая легенда. А ты когда-нибудь видел питриса?

– Нет. Но в моих владениях родились трое, когда уже я правил. Они ведь у любого человека могут родиться. Живут себе дети как дети, потом, взрослея, превращаются в хищных птиц. Никто не знает, почему так.

Во мне проснулся генетик-исследователь, и я спросила:

– А у двух питрисов кто родится? Должен – только питрис.

Эд дернул плечом:

– Не знаю. Питрисов убивают, когда они еще юные. На Беззаконных землях их тоже стараются уничтожить. Может, где-нибудь в горах они и размножаются.

По идее, питрис должен родиться, если у обоих родителей есть ген оборотничества, следовательно, оборотничество – подавленный признак. Жаль, что Эд не поймет, если я ему это расскажу.

– Спать будем в тарантасе?

– Да, какая-никакая, а защита. – Эд протянул баклагу с медовухой. – Выпей еще, комары тебя любят, и ты из-за них не сможешь уснуть.

– Это не комары, а звери, – проворчала я, поболтала баклагу – там осталось немного. – Мы Арлито в повозке бросили, а они его, наверное, досуха выпили.

– Чудная ты, – сказал он ласково, я поднялась и побрела к повозке, не оборачиваясь.

Под моим весом скрипнули колеса. Не задергивая полог, я подвинула Арлито к борту, расстелила еще один матрас, сбоку сложила прилагавшуюся к нему ветошь, не удержалась, выглянула из кибитки.

Заведя руки за спину, Эд туда-сюда ходил возле костра, становился ярче, когда приближался к огню, когда удалялся, растворялся в темноте. Его губы шевелились – похоже, он молился перед сном. Хотела бы я знать, о чем. Полжизни отдала бы, чтоб узнать, есть ли в его мыслях хотя бы маленькое место для меня.

Как все-таки я люблю этого чужого человека из чуждого мира! У него запах моего Эдуарда, его привычки и чувство юмора, это не просто двойник Эда, это он, выросший в других условиях. Достаточно вот так смотреть на него, таять, томиться ожиданием, быть счастливой – и больше ничего не нужно. Мне хватило бы и крошечного места на краю его гнезда, лишь бы видеть его изредка!

С трудом отвернувшись, я легла на перину лицом вниз, накрыла голову ветошью и попыталась уснуть. Спасибо алкоголю, сон пришел быстро.

Проснулась я от предчувствия беды. Будто бы тайный доброжелатель шепнул на ухо, предупредил – именно поэтому я не вскочила, разомкнув веки, а осталась лежать, притворяясь спящей. Кто-то склонился надо мной – большой, сильный. Его тяжелый взгляд парализовывал, превращал кровь в колючий лед, и сердце замирало, пропускало удары.

Как в детстве, когда просыпаешься в абсолютной темноте и знаешь: за тобой наблюдает оно. Что за иррациональное чувство? Если кто-то и смотрит на меня, то почему я уверена, что это враг? Хотел бы, давно убил бы меня.