Как и другие лягушки, в детстве она была лягушонком. Ночью обычно спала, а утром залезала на широкий лист кувшинки и сидела на нем весь день. Лист представлялся ей островом, большим, необитаемым.

— Я одна на нем. Одна на всем острове, — говорила она, поглядывая, как плавают вокруг лягушата. Йх было много в речке. Они уже учились квакать» а она сидела на листе кувшинки и молчала.

Подружки спрашивали ее:

   — А почему ты не учишься? Пора.

Маленькая, серенькая, она пожимала плечами, не

знала, как сказать им, что ей не хочется квакать.

   — Я хочу петь, — говорила она, и все смеялись над нею.

   — Поют только птицы, а ты же не птица.

Она и сама знала, что она не птица, но ей хотелось петь и совсем не хотелось квакать. Она чувствовала в себе песню, но запеть боялась: вдруг не получится, и тогда засмеют ее на речке. И потому она молчала, сидела по целым дням на листе кувшинки и молчала.

Но однажды она выбралась из речки и ушла в Го- реловскую рощу. Она все-таки решилась пропеть свою песню, а в роще это сделать удобнее: если она и заквакает в роще, никто не удивится, на то она и лягушка, чтобы квакать. А если не получится у нее песня, она вернется на речку и будет жить, как все, и никто никогда не узнает, что она пробовала петь.

Так рассудила лягушка и так сделала: пришла в рощу, спряталась между корнями старой липы и запела. Она пела о речке, о цветах и листьях кувшинки, о солнце, которое светит всем. Она пела свою песню, и птицы на время притихли. Никто из них никогда не слышал такой песни. Они не слышали, чтобы пели лягушки.

В речку к себе она больше не вернулась: бултыхаться в мутной воде и квакать — ей этого не хотелось. И она осталась в роще, среди птиц и зеленых деревьев, и зовут ее все древесной лягушкой — Древесницей. Поет она часто. И деревья говорят о ней:

— Хорошо, что она пришла к нам. У нас здесь все поют, и теперь у нас одной песней стало больше.