В тени под березой лежала Змея и думала, ну почему ее Змеей зовут. Само по себе слово вроде и неплохое — Змея, а когда слышишь его, звучит оно всегда так обидно, что даже зашипеть хочется.

Вот совсем недавно ползла она по орешнику. Настроение у нее было хорошее, и шипеть она ни на кого не думала. Но увидел ее Зяблик и сказал своему другу.

   — Гляди, вон Змея поползла.

И так это прозвучало обидно, что, хоть и не хотела Змея шипеть, все равно обернулась к зябликам, прошипела :

   — Шшшшшерти.

Уползла под березу, свернулась в ее тени кольцами. Лежит, думает: ну почему ее, именно ее, а не кого-нибудь другого, Змеей зовут. Приподняла вдруг плоскую голову, сказала:

— Наверно, за кожу мою змеиную,

И тут же взяла и вылезла из своей старой шкурки. Новую одела. Осмотрелась, сказала:

   — Вот и поновела я. Теперь мне другое имя дадут.

И поскорее на полянку выползла. Пусть все видят: новая шкурка на ней, а значит, и имя у нее должно быть новым.

Tут же Сорока ее увидела. Закричала:

   — Смотрите, Змея принарядилась.

И похолодело у Змеи змеиное сердце. Не хотелось ей шипеть, но не вытерпела. Глянула на Сороку правым глазом, прошипела зло:

   — Шшшобака...

И уползла в чащу, там сумерки: не вдруг кто в траве разглядит, а не увидят, значит, и Змеей не назовут.

После этого она еще не раз меняла кожу и все думала: в новой одежке ей дадут и имя новое. Но все по-прежнему звали ее Змеей, а Дятел даже сказал однажды:

   — Сколько ни переодевайся ты, но как была Змеей, так Змеей и останешься, потому что у тебя во рту змеиное жало.

Но от жала Змея не захотела отказаться, и потому сколько ни меняет свою одежку, никто ей другого имени не дает. Как звали ее Змеёй, так и зовут.