На берегу Москвы-реки в линию выстроились огромные штабеля бревен, досок, брусьев; в складах, расположенных поблизости, хранились бочки со смолой. Много горючего материала было на строительной площадке – заготовленные стропила, слеги, тес…

Ордынцев страшился пожара, который мог причинить огромный ущерб строительству собора. А как на грех, лето 1560 года выдалось сухое, за полтора месяца не выпало ни одного дождя.

Федор Григорьевич, сильно сдавший здоровьем за годы стройки, чуть не каждый вечер читал наставления сторожам, требовал от целовальников, чтобы те проверяли караульных по ночам.

Сторож Томила Третьяк, сырой, вечно заспанный человек, любил похвалиться бдительностью:

– Всю ноченьку до белой зари не сплю… Уж так ли караулю – муха мимо не пролетит, червь не проползет… Истинно скажу, милостивый боярин: страж я недреманный!

Темной бурной июльской ночью вспыхнуло как раз на участке Томилы. Спал караульщик крепко, точно поднесли ему отвара сон-травы. Насилу растолкали его другие сторожа.

Штабель сухих сосновых досок пылал, разбрасывая искры, звездами пролетавшие в ночной тьме, далеко разносимые ветром.

Десятники бешено колотили в била, оглушительный трезвон будил спящих. Полуодетые люди метались по баракам:

– Браты, вставайте!

– Пожар тушить, государево добро спасать!..

Люди сослепу вываливались на улицу; в глаза им бросалось багровое пламя, вихрившееся на берегу.

Опасность была велика. Уже несколько штабелей вздымали к небу бушующее, гремящее, косматое пламя. Сухие крыши бараков начали заниматься огнем под падавшими на них головнями. Бабы и подростки поспешили наверх с бадейками воды, мокрыми тряпками, метлами. Жилые строения следовало отстоять во что бы то ни стало, так как они находились вблизи от собора, а он стоял, обвитый лесами, окруженный стружками, досками, бревнами…

На берегу люди хлопотали, разметывая ближайшие к пожару лесные склады. С диким уханьем скатывали они бочки со смолой, валили доски и брусья под откос берега, прямо в воду. Пусть лучше матушка-река унесет, чем уйти им огнем!

Труднее всего приходилось у пылавших штабелей. Здесь невозможно было ничего сделать. Жар не подпускал людей близко, а вода, которую плескали издали, мгновенно испарялась, усиливая пламя.

Толстяк Томила, обезумев, рвался в огонь из рук товарищей:

– Отцы, благодетели, пустите! В пекло кинусь – туда мне, псу, и дорога!

– Как ты, друг, ославился?

– Не знаю, браты, прямо как мороком обвело!..

Злое дело совершилось в подходящий час. Ветер пригибал людей к земле; крутясь, душил едким дымом, осыпал мириадами искр и тысячами головней. Очаги пламени появлялись в самых неожиданных местах.

Сотни людей выстроились цепочкой от берега реки до бараков; задыхаясь в дыму, почти не различая друг друга, они на ощупь передавали бадейки воды тем, кто боролся с огнем на крышах. Но воды не хватало. Два барака запылали; с плоских кровель, крича от боли, посыпались обожженные бабы и ребята. Стало ясно, что жилых строений не отстоять. Опасность угрожала собору.

Руководство людьми пало на Нечая, которому случилась остаться в ту ночь на стройке, и на Кузьму Сбоя, умного крепыша, пользовавшегося общим уважением рабочих.

Кузьма и Нечай переглянулись. Одна мысль родилась у обоих: ломать леса! Убирать горючий хлам с постройки!

Распоряжение передавалось среди свиста и шума урагана, среди рева разбушевавшегося пламени. Береговым штабелям предоставили гореть; у рабочих казарм осталось самое необходимое количество людей. Баб, с плачем и причитаниями порывавшихся спасать жалкое свое имущество, десятники гнали от дверей в тычки:

– Погорите, безумные! Гляньте, что внутрях делается!

А красно-розовые языки пламени и струи дыма уже вырывались из маленьких окон…

– Бегите к собору! Сухую рухлядь таскайте прочь!

У собора закипела отчаянная работа, всякий волок прочь от стен что было под силу. Труднее было управиться со строительными подмостками, пришитыми к стенам длинными костылями.[209]

На ломке отличались Василий Дубас и Петрован Кубарь.

Василий и Петрован сдружились за последние годы: по воскресеньям ходили на бойни и для потехи глушили быков ударом кулака по лбу.

Вооружившись громадными ломами, два богатыря проявляли чудеса силы, бесстрашия и ловкости.

Яркий красно-багряный свет от пылавших лесных складов и бараков освещал фигурки Дубаса и Кубаря, суетившихся на верхнем пролете лесов. А они раскачивали ломами и выдирали из стен костыли, державшие верхушку строительных подмостков. Потом, когда уже опасно стало держаться на зыблющейся площадке, привязали к стойкам два прочных каната и загрохотали вниз.

Десятки людей во главе с Нечаем и Кузьмой Сбоем ухватились за сброшенные канаты, приготовились тянуть по команде.

Василий и Петрован сбежали, присоединились к державшим канаты.

– Прочь, православные! – гаркнул Нечай, но звук голоса затерялся в хаосе разбушевавшихся стихий.

Несколько человек бросились отгонять тысячные толпы москвичей, сбежавшихся на пожар из ближних улиц. Многие притащили ведра, ломы, багры и помогали бороться с бедой. Иные явились с пустыми руками – поглазеть на любопытное зрелище. Эти больше всех шумели и распоряжались, хоть никто их не слушался.

В огромной мятущейся толпе затерялся архитектор Ганс Фридман. Маленькие глаза его горели кровавым отблеском пламени; он потерял шапку, и его серые волосы покрылись хлопьями сажи, кружившимися в воздухе, как черный снег. С бессмысленной усмешкой маньяка он шептал:

– Радуйтесь, духи разрушения!.. Я исполнил приказ… Гордитесь моим послушанием – я хорошо выбрал время…

– Зашибет, зашибет!.. – Зрители отхлынули прочь, увлекая за собой сумасшедшего саксонца.

– Бери! – раздалась команда. – А ну, взяли! Раз-разок! Еще раз! Еще раз! Ухнем…

Громада лесов отделилась от главной башни, помешкала в воздухе, точно раздумывая, и, поблескивая язычками пламени, повалилась, сшибая кресты, уродуя главы законченных малых церквей.

– Беги, ребята!

Люди бросили веревки и кинулись врассыпную.

Верхняя часть подмостков, ближайших к пожару, рухнула беспорядочной грудой стоек, досок и перекладин.

Шум свалившейся громады произвел на безумного Фридмана необычайное впечатление. Вырвавшись из толпы, он бросился к подмосткам и с обезьяньей ловкостью стал карабкаться вверх. Его не удерживали: зрители думали, что явился еще доброволец помогать рушить мостки.

Взобравшись на самый верх, немец с упоением всматривался в картину дикого хаоса, развертывающуюся внизу:

– Духи огня, духи гибели!.. Возьмите меня – я ваш!..

И, широко раскинув руки, Фридман с диким победным хохотом ринулся в пустое пространство…

Трагическая смерть сумасшедшего немца ненадолго потрясла людей: нужно было бороться с грозной стихией. Раздались громкие призывы:

– Растаскивай! Рас-тас-ки-ва-ай!..

Сотни людей, как суетливые муравьи, спасающие гибнущий муравейник, накинулись на свалившуюся громаду, разламывали на куски, тащили в сторону Кремля, ко рву, его окружавшему. Там валили в воду, блестевшую в глубине тускло-багровым светом.

А Василий Дубас и Петруха Кубарь уже взбежали наверх и снова принялись за опасную работу.

В эту бурную, тревожную ночь царя и митрополита не было в Москве – за два дня до того они выехали на богомолье в Троице-Сергиеву лавру. Но много бояр приехали к месту пожарища. Не решаясь принять деятельное участие в работе, что не приличествовало их высокому сану, они стояли в отдалении, многодумно качали бородами, иные крестились.

В сопровождении Демида Жука и Филимона прискакали на пожар Голован, Постник, Барма. Дикими, остекленевшими глазами взглянул Барма на опасность, грозившую великому творению. Но оцепенение продолжалось недолго. Через мгновение Постник принял на себя командование, и его твердые, продуманные приказы начали устанавливать порядок в царившей суматохе. Барму не подпустили близко к опасным местам; Постник приказал Демиду держать старика. Дюжий мужичина исполнял приказ точно, несмотря на мольбы и брань Бармы.

Снова и снова, взвихривая пыль и сажу, падали обрушенные пролеты подмостков на площадь и быстро, четко уносились прочь. Опасность спадала, общее напряжение уменьшилось.

И лишь в это время примчался с Покровки Федор Григорьевич. Страшные мысли одолевали Ордынцева, когда он погонял коня среди ветра, свистевшего в темных улицах, в то время как впереди стоял багряно-дымный столб, упиравшийся в небо. Окольничему предвиделся царский гнев, неминуемая опала, может быть казнь…

– Не усмотрел, не усмотрел! – отчаянно шептал Ордынцев и хлестал плетью коня.

За ним скакали угрюмые, растерянные слуги.

Решетки по улицам были убраны, как всегда во время больших пожаров, и задержки от караулов не было, но дорога казалась боярину бесконечной.

– Еще стоит! – шумно вздохнул Ордынцев, когда вынесся на площадь, забитую народом. – Дорогу, дорогу!

Сквозь плотную толпу проехать было невозможно. Окольничий спрыгнул с лошади и пешком пробирался к собору.

Когда Ордынцев добрался до Постника, он с облегчением узнал, что опасность для храма не так уж велика.

На берегу пламя утихало, лесные склады догорали. Но рабочие бараки еще пылали вовсю, и вихрь по-прежнему взметывал огненные лапы…

Большая часть лесов была сброшена. Оставался самый неподатливый пролет, где крючья когда-то вбивал сам Василий Дубас. Долго пыхтели парни, подсунув ломы под стояки, прилегавшие к стене, потом крюки вылетели разом, и площадка поплыла в сторону.

– Падаем!.. – прохрипел Петруха Кубарь.

Василий взглянул в побледневшее лицо товарища и вдруг ухватился за карниз стены.

– Беги! – крикнул он, задыхаясь от напряжения.

Перепуганный Петрован медлил.

– Беги! – Ругательство сорвалось с посиневших губ Дубаса. – Убью!

Петрован дико загремел по мосткам. В толпе раздались вопли ужаса. Никто не решился броситься на выручку Дубасу, да и спасти его было невозможно. Едва Кубарь отбежал от стены, как обессилевший Василий выпустил карниз…

Дубаса нашли среди груды бревен с переломленными ребрами; рыжие волосы его слиплись от крови, сочившейся из пробитой головы.

Петруха Кубарь с воем бросился на труп товарища.

Подвиг Дубаса обезвредил последнее угрожаемое место; мостки со стороны, противоположной пожару, не подвергались опасности, их решили не ломать.

Бараки догорали. Работники просились переночевать у добрых людей, живших поблизости. Иные пошли отдохнуть в церквах, двери которых раскрылись для всех желающих. Толпа любопытных расходилась.

К Ордынцеву подвели дрожащего Томилу – единственного известного виновника случившегося бедствия.

– Как это ты, страж недреманный, не сберег порученное тебе? – грозно напустился на него окольничий. – Ты понимаешь ли, безумец, какой из-за тебя урон мог причиниться, да не одним нам, не Ордынцеву, не Барме с Постником, а всей Москве, всему русскому государству?

– Божье попущение…

– Бог-то тута, пожалуй, ни при чем, – раздался насмешливый голос Нечая. – Тута, чутко, лиходеи поработали!

– А ведь не так ли? – поднял всклокоченную, замазанную голову Томила. – Меня не опоили ли, боярин? Сродясь я таково сладко не сыпал…

– Опоили?.. Ты что ж, вор, бездельник, пил вечером?

– Пил, боярин, – признался Томила. – С немцем.

Постник уже знал о самоубийстве Фридмана, и картина того, что случилось, стала ему ясна.

– Собаке собачья смерть! – хмуро пробормотал он.

Скованного Томилу отвели в подвал Разбойного приказа.

* * *

Обрушенные подмостки восстановили в три дня; работы по окончанию центральной башни и починка поврежденных меньших глав пошли быстро.

Тем временем в храм явились иконописцы и взялись за роспись стен. В нишах поместились образа святых Иоанна Воина, Георгия Победоносца и других. Над нишами нарисовали московских митрополитов – Петра, Алексея, Иону. Нашлось место по чину и для других святых.

Между алтарем и местом для молящихся поднялся богато украшенный иконостас…

Упали строительные леса, и Покровский собор возник перед Москвой во всем своем сверкающем великолепии. Москвичи и стекавшиеся во множестве жители ближних и дальних городов восторженно любовались храмом.

В конце 1560 года храм-памятник был торжественно освящен.

О первом богослужении в Покровском соборе возвестил малиновый перезвон колоколов, зазвучавший в тот день в первый раз.

Только самые близкие к царю люди получили доступ на торжество. Но среди ближних бояр, среди князей и крещеных татарских царевичей стояли гениальные строители собора Постник и Барма в богатых шубах с царского плеча – знак высшей милости.

Думы одолевали Постника. В душе его были и гордость, и радость, и чувство грусти, которое охватывает художника, навсегда расстающегося со своим творением. Отныне творение начнет жить своей самостоятельной жизнью, переживет своего творца и, быть может, даже и его славу… А ему, создателю, нечего больше тут делать. Любимый труд, занимавший все помыслы, закончен, и на месте его осталась тягостная пустота…

«Уйду из Москвы… – думал Постник. – Земля, земля родная! Пустынные твои дороженьки, дремучие твои леса, бедные твои, затерянные в глуши деревеньки… Увижу вас снова, пройду по тихим тропкам, сладко отдохну у ночного костра…»

Постник жил и работал долго. Но уже не пришлось ему создать второго величавого творения, подобного Покровскому собору.