Познакомились мы случайно — в Мурманске, куда я прибыл для участия в плавании по арктическим морям на дизель-электроходе «Байкал»…

Первое по-настоящему северное утро. По рассказам таким я представлял себе за Полярным кругом август — холодящий, промозглый. Хоть капель и не видно, но в воздухе стоит морось, и потому уже через полчаса куртка пропитывается влагой. Мурманский порт тонет в легкой дымке; резкость очертаний сохраняют лишь корабельные мачты и вышки кранов. Рядом с нами стоит на якоре танкер. Его толстый хобот запущен в бункер «Байкала». Принимаем топливо, и потому курить опять запрещено. Почти вся команда высыпала на палубу. Неподалеку в ожидании места у причала стоит большой океанский лайнер «Рионгэс», он недавно побывал в Аргентине. В Буэнос-Айресе к торговым морякам приходила в гости киноактриса Лолита Торрес. Гордый своим сокровищем, радист «Рионгэса» без устали гоняет пленку с записью ее концерта.

Часы показывают ровно двенадцать, и начальник нашей рации считает своим долгом довести до сведения окружающих судов обзор центральных газет. Очевидно, голос Лолиты Торрес настроил радиста танкера на легкомысленный лад. Чтобы заглушить диктора, он тоже включает наружные динамики, причем запас пластинок на танкере неисчерпаем — одного только «Истамбула» целых три варианта, не говоря уж о разных «Джонни», «Мэри» и прочих шедеврах танцмузыки. Состязаясь в громкости, звуки сливаются в неистовую какофонию, из которой временами прорывается то вой тромбона, то треск кастаньет, то такие будничные слова, как «конференция», «передовая статья», «годовой план».

Поначалу у всех на лицах негодование, но оно постепенно сменяется улыбками. Кому-кому, а матросам не занимать чувства юмора! Кто-то уже предлагает глушить соседей сиреной. Кто-то побежал к «директору» — так на многих судах величают старшего радиста — и уговаривает запустить марш погромче. Наконец из надстройки выскакивает худощавый человек лет тридцати, в черной шевелюре которого образовались преждевременные залысины. Обхватив голову руками, он бегает по палубе и стонет:

— Да прекратите же наконец! Кто это выдержит?! Голова разламывается!

— К врачу надо обратиться, — ехидно советует кто-то.

Непонятно, почему все смеются плоской шутке, но тут же я узнаю, что этот возмущенный человек и есть судовой врач. Теперь я сам с трудом сдерживаю улыбку.

— Поглядим, как наш Галфвинд покажет себя в первом рейсе, — говорит третий механик.

Они знакомы всего три дня, но прозвище уже: прилеплено. Врача зовут Аркадий Галфин, а «галфвинд» — морское название бокового ветра.

— Наверно, доктор решил в академики выбиваться, — добавляет штурман Руслан Булгаков, — а то не пошел бы на корабль, где ему никакой работы нет.

Слово «доктор» моряками всегда произносится с иронией. Молодые, они считают свое здоровье несокрушимым, не допускают мысли, что когда-либо могут обратиться к врачу. Даже старший помощник, исполняющий здесь обязанности вроде бы начальника отдела кадров, не слишком верит в необходимость медика на борту.

— Да ладно, пусть идет. Мало ли на свете дармоедов?.. Все-таки правильно делали древние китайцы: у них врач тоже сидел на зарплате. Но стоило кому-нибудь захворать — и платить тут же переставали, пока не вылечит… Мы тоже согласны платить, пока здоровы. А вот что он будет делать, если и впрямь кто свалится?..

Наконец якорь поднят, и мы со скоростью шестнадцати узлов идем по Мурманскому заливу. Сперва кажется, будто мы плывем по широкой реке, текущей среди скалистых гор. Стрелка барометра ползет вверх — и вместе с ней настроение. Внезапно в той стороне, где нас поджидает Баренцево море, словно салют первому арктическому рейсу «Байкала», в небе вспыхивают семь ярких веерообразных лент всех цветов радуги. Ленты медленно сливаются вместе, образуя многоцветный полукруг.

— Северное сияние, — подсказывает мне капитан.

Вдруг светлый трепещущий сегмент пронизывает черная стрела, подобная длинному, гонимому ветром облаку. Пронизывает и исчезает, но воздушный мост уже утратил равновесие. Он поделился на полосы, похожие на лучи прожекторов, которые расходятся и сливаются, скрещиваются и текут параллельно, как бы охватывая своими холодными щупальцами неизвестный самолет. Мало-помалу сказочная игра света теряет задор, бледнеет, и вот сполохи гаснут так же внезапно, как засияли.

— Можете преспокойно возвращаться с лоцманом в порт, — шутит старпом, — красивее этого в Арктике ничего больше не увидите.

…Слово «серый» в нашем представлении обычно связано с понятием унылости. Не следует, однако, забывать, что этот цвет образует смешение двух наиболее контрастных — черного и белого, — отчего он и заключает в себе величайшее многообразие тонов и оттенков.

От этого и первый серый день в Баренцевом море никак нельзя назвать унылым. Небо, словно, полотно, по краю отбеленное солнцем, над горизонтом почти белое, и по нему кое-где черные ленты далеких пароходных дымов. Темные полосы местами пестрят серую поверхность моря, а местами — где отражаются окна в облаках — оно синевато-сизое. Вдоль борта тянется бурун, пенистый и прозрачный, как нарзан.

Дует шестибалльный ветер, однако моросящий дождь прижимает волну, не дает ей разгуляться. Малость покачивает, но это вполне естественно.

Без происшествий дело не обходится. Сперва никто не поверил в известие, прозвучавшее за обедом в кают-компании очередной грубоватой шуткой в адрес Галфина. А потом в салон пришел второй радист — и выяснилось, что дело обстоит гораздо серьезнее. Галфин мылся в ванной лазарета. Затем хотел окатиться под душем, но тут мощная волна ударила в борт, и судно качнулось. Врач поскользнулся на кафельном полу и, падая, сломал две косточки правой ладони, а третья дала трещину. Рассказ радиста о том, как он, будучи вызван по телефону, домывал и одевал несчастного Галфина, носил юмористический характер и развеселил сидевших за столом. То, как радист помог врачу наложить гипсовую повязку, вызвало меньший интерес. Однако когда обедать пришел сам «герой дня», товарищи сумели воздержаться от ехидных замечаний. Напротив, они вполне искренне интересовались его здоровьем, хотя репутация Галфина, как врача и моряка, оказалась изрядно подмоченной.

…По пулковскому времени почти двадцать четыре. Солнце и не помышляет о закате. Приближаясь к горизонту, оно лишь сплющивается в бледно-желтый эллипс с багровыми краями. Впереди, точно по курсу, на небо вскарабкалась луна и спокойно плывет на голубом фоне. Мне вспомнилась французская песенка про месяц, который влюбился в солнце, договорился о свидании, но все никак не мог встретить даму своего сердца. Надо полагать, автор текста песенки не бывал на Севере…

На мостик поднялся врач. Вахтенный штурман Булгаков не может удержаться от зубоскальства.

— Скажите, почему медики объединили уши, горло и нос в одну специальность?

Галфин пускается в пространные объяснения: эти органы взаимосвязаны и при их заболеваниях зачастую бывает общий очаг инфекции, но штурман прерывает его:

— А почему же нет врачей ноги-глаза? Они ведь тоже связаны между собой. Ногу зашибешь — из глаз слезы текут…

Врач резко поворачивается и уходит в лазарет. Я направляюсь за ним. Лазарет на «Байкале» — это великолепно оборудованное медицинское учреждение с операционной и изолятором, с зубоврачебным и физиотерапевтическим кабинетами.

— Знай они, почему я решил стать судовым врачом, — ворчит себе под нос Галфин, — они надо мной еще больше издевались бы. И беда в том, что теперь я и сам не знаю, правильно ли поступил… Понимаете, пять лет назад, когда я окончил ленинградский мединститут, все считали, что мне страшно повезло. Других назначили районными врачами, ассистентами, ординаторами, а меня ни с того ни с сего произвели в начальники бассейновой карантинной станции. Вначале я был доволен. Еще бы! Ты выходишь в море навстречу судну, первым подымаешься на борт. Капитан еще в охотку делится с тобой новостями, а заодно потчует заграничным винцом и сигаретами. Ну и не скрою — мне нравилось, что морской народ меня малость побаивается. Родной берег вот он, под самым носом, а я могу сделать его недосягаемым по крайней мере на несколько недель. Только не подумайте, что я злоупотреблял своим правом. И все же сознание, что от меня зависит участь людей и грузов, делало эту работу даже приятной.

Годом позже приехала моя жена — учились в одном институте, но она на курс младше. Работать в организации, которой я руководил, она не пожелала по вполне понятным причинам. Устроилась в поликлинику и в хирургическое отделение больницы. К тому времени мне уже надоело самому выходить в море, должны же были что-то делать и мои подчиненные, четыре штатных врача, верно? Да и времени не хватало — то собрание, то отчет или доклад, то бюро райкома. Время шло, а я в суете будней не замечал, как жена стала ординатором, затем главным врачом отделения, даже в аспирантуру поступила. А давно ли она окончила институт? Начал соображать, что к чему, когда по ночам все чаще стал названивать телефон. Оказывается, моя Лариса в нашем городе прямо-таки знаменитость, с ней советуются, приглашают на консультации, уговаривают оперировать в трудных случаях.

Возможно, вам это покажется смешным, но именно эти ночные звонки вывели меня из спячки. Конечно, не в прямом смысле, нет, сон у меня отличный, повернусь на другой бок и сплю дальше. Сперва я просто сердился, что не дают жене отдохнуть. Потом понял: завидую я Ларисе! Мне-то никто по ночам не звонил, люди обходились без меня. Постепенно я начал ненавидеть эти звонки. Подумывал, не отключить ли тайком от жены телефон, но не решался: а вдруг однажды позовут к аппарату меня и придется срочно решать сложный вопрос. Напрасные надежды! Мои подчиненные справлялись с работой самостоятельно и подкладывали только мне на подпись уже подготовленные резолюции. И в конце концов пришлось самому себе признаться, что я — типичный бюрократ, которого никто не решается побеспокоить. В медицине теперь разбираюсь меньше, чем сразу по окончании института.

И вот как-то раз произошел у нас с женой серьезный разговор. Оказалось, что все эти годы она исподволь пыталась открыть мне глаза на самого себя, но, по-видимому, делала это чересчур деликатно. Теперь же выложила напрямик: если хочешь остаться врачом, переходи на настоящую лечебную работу.

Я и сам давно понимал необходимость этого. В тот вечер я окончательно пришел к выводу, что, засиживаясь в кресле начальника, рискую потерять не только квалификацию, но и Ларису, от которой и так уже в какой-то мере отдалился… Но эта опасность, слава богу, миновала — расстались так же сердечно, как пять лет назад в Ленинграде.

Почему я пошел именно судовым врачом? Честно говоря, из трусости. Признаюсь, я еще не преодолел в себе всех предрассудков. Неудобно как-то из начальника вдруг превратиться в рядового участкового врача или, скажем, в ассистента собственной жены, а? А на судне, как мне казалось, никакие сложные медицинские случаи меня не подстерегают. И ни перед кем не оскандалюсь и заодно освежу полузабытые знания, а там когда-нибудь начну работать по-настоящему. А оправдать этот шаг можно было бы желанием повидать мир.

…Делая заметки в своем блокноте о рассказе врача, я никак не мог отделаться от чувства некоторого недоверия. Конечно, он осознает свою ошибку, попытается в себе преодолеть мещанские предрассудки, однако навряд ли найдет силы окончательно порвать связь со своим бюрократическим прошлым.

…Вот уже несколько часов, как почти непрерывно воет наша сирена. Сыро, промозгло, температура воздуха немногим выше нуля. Это наше первое соприкосновение с ледяным дыханием Арктики. Туман стал еще гуще. Мир сузился до маленького серого круга, радиус которого не превышает пятидесяти метров. Все остальное скрыто влажной мглой. С мостика уже не разглядеть ни бака, ни юта. Мною овладевает чувство одиночества и покинутости. Предупредительные гудки сирены кажутся отчаянным криком о помощи. Хорошо еще, что радиолокатор позволяет не снижать скорость хода — льдины и прочие препятствия он «разглядывает» за пять миль.

Еще во время разгрузочных работ матрос Юрий Викторов почувствовал сильные колики в правом боку, однако не обратил на это внимания. Когда вышли в море, боль стала нестерпимой, и теперь даже самое осторожное прикосновение врача сопровождалось стоном. Галфин почти не сомневался, что у Викторова острый аппендицит. Стало быть, надо немедленно оперировать, пока не лопнул гнойник, а до операции — покой, пузырь со льдом.

Но это все было, так сказать, в теории. Практическая же сторона дела оказалась куда сложнее, и главным образом потому, что молодой врач не чувствовал в себе достаточно смелости.

— А вы уверены? — спросил капитан, услышав диагноз.

— Известны случаи, когда сильные рези в животе могут походить на аппендицит, — опустил глаза Галфин, — потому я и проверяю каждые полчаса температуру. И все же боюсь, что без операции не обойтись.

— Как же вы ее себе представляете?

— Надо вызвать самолет с хирургом и медсестрами.

Капитан большим пальцем указал на иллюминатор. Лишь теперь врач обратил внимание, что снаружи густой туман.

— Но он же пройдет… Какой прогноз?

— Ничего утешительного, — пожал плечами капитан. — Возможно, завтра…

— Так долго ждать мы не можем! — Галфин вскочил на ноги. — Разрешите связаться по радио? Проконсультируюсь со специалистом.

На судне и на берегу заработали телеграфные ключи, в обе стороны полетели радиограммы. Наконец перед Галфиным лежал окончательный ответ: «Судя по симптомам, диагноз не вызывает сомнений. В данной метеообстановке помощь с берега невозможна. Рекомендую немедленно оперировать». И подпись: «Хирург Галфина».

С этой минуты Галфина будто подменили, даже манера речи изменилась — пропали его обычные «понимаете ли», «не так ли» и «однако» после каждого слова. Врач отдавал четкие распоряжения, которым подчинялись все, капитан тоже. В ассистенты Галфин взял второго радиста и главного электромеханика — людей, привычных иметь дело с мелким инструментом, — и по совершенно непонятной причине еще и меня.

Машины застопорили: никакие сотрясения не должны были влиять на ход операции. Затем мы, ассистенты, помыли руки. Вошел Галфин: лицо бледно, но в темных глазах непреклонная решимость. Он привычно направился к ванне и… остановился как вкопанный. Лишь теперь он вспомнил, что правая рука у него в гипсе. Если он и заколебался, то не более чем на секунду. В следующий миг гипсовый лангет был взрезан и сорван.

Галфин приступил к операции.

Неужто это тот самый Галфвинд, у которого от «войны динамиков» нестерпимо разболелась голова?.. Нет, это был совершенно другой человек! Навряд ли он даже сознавал, что совершил нечто из ряда вон выходящее. Разве не первостепенная задача врача помогать страждущим? У самого где-то болит? Ничего, заживет, неженкам не место в медицине…

Матросу он сделал укол новокаина, и тот почти не почувствовал скальпеля. Зато выражение лица врача свидетельствовало о жестокой боли в поврежденной руке. Особенно когда требовалось покрепче держать скальпель или зажать пеаном перевязанный кровеносный сосуд. Не знаю, думал ли тогда Галфин, наш Галфвинд, о том, что у него смещаются несросшиеся кости, что он калечит себе правую руку?.. У меня же эта мысль не выходила из головы.

— Кетгут! — отчеканил врач.

Я понял, что операция подходит к концу. Насчет ее исхода сомнений быть не могло. Когда я снял с лица матроса марлевую повязку, то увидел, что он преспокойно улыбается.

Наложена последняя скобка.

— Перенесите его на койку, — распорядился врач, лицо которого показалось мне внезапно осунувшимся.

— А вам гипс на руку? — напомнил электромеханик.

— После, после, сперва надо передохнуть.

Мы осторожно перенесли матроса в лазарет. Через полуоткрытую дверь мне был виден врач. Он стоял перед зеркалом и изучал свое отражение. И я подумал, что в зеркале действительно совсем другой человек.

1958

Перевел Ю. Каппе.