Все зависит от точки зрения. Слон, вероятно, даже; и не замечает густой сочной травы, которая ящерице кажется непроходимым девственным лесом. Волны, неспособные качнуть океанский пароход, вполне могут стать роковыми для маленькой лодки. Поэтому можно смело утверждать, что в ту ночь в проливе бушевал шторм. К тому же многие в команде пограничного катера не имели серьезного морского опыта. Кроме командира, боцмана и старшего матроса, моряки были еще зелеными юнцами.

В первый год службы они испытали не один шторм. Но при этом всегда были рядом старшие товарищи, помогавшие своими советами и распоряжениями. В худшем случае… Нет, до этого дело не доходило, ибо в последний момент на помощь всегда приходил опытный моряк, выхватывая из неумелых рук штурвал или рычаг реверса, и корабль снова подчинялся воле человека. Строгое внушение — вот самое страшное, что могла повлечь за собой ошибка. Сейчас же положиться на опыт старших товарищей было нельзя; нужно самим решать, самим действовать и самим отвечать.

Хотя порывы ветра достигали порой пяти-шести баллов, настоящий «морской волк» не стал бы называть такой ветер штормовым. Куда там! Такой ветерок только выдувает из мозга сонливость, пробуждает энергию и заставляет всем существом ощутить радость жизни.

Но, как мы говорили, мерки бывают разные: одни для больших кораблей, другие для сторожевого катера. Не зря в инструкции сказано, что при сильном ветре и волнении ему следует искать убежища в бухте.

Но почему никто не дает приказа сняться с якоря? Давно пора. Рация молчала. Молчал и вахтенный офицер в штурманской рубке.

Не молчало только море. С ревом обрушивало оно свои волны на обшивку, бросало звенящие брызги в стальную надстройку, со все возрастающей яростью рвало печально лязгающую якорную цепь.

Машины не работали, и это еще больше тяготило команду. Хорошо сознавать, что ты не просто сопротивляешься напору стихии, а отвечаешь ударом на удар, и в этой борьбе тебе служат подмогой тысячи не ведающих усталости лошадиных сил.

Но приказ есть приказ. Катер должен стоять как вкопанный именно здесь. И команда должна следить за тем, чтобы никто не пересек государственную границу. Таково задание, которое наперекор всему заставляло людей впиваться глазами в ночь, в летящие брызги и ловить в завывании бури любой подозрительный звук.

Ветер, дующий с суши, развернул катер носом к берегу. Но у радиолокатора и на затылке есть глаза. Стрелка совершала круг за кругом, и ничто не мешало ее ясному сиянию — море было пустынно. Лишь у краев экрана смутными тенями вспыхивали и снова тускнели два светлых пятна. Там находились в дозоре два пограничных корабля и тоже ощупывали радиолокаторами морской пролив. В крайнем случае они и сами могут держать границу на замке.

Однако приказа сняться с якоря не было.

I

Григол Дзигутаров не мог этого понять. Казалось, в такую ночь моторкам в море делать нечего. Тем более маленькому резиновому плотику. Первый же мощный вал разорвет его в клочья. А с больших кораблей, как известно, нарушителей границ у берега не высаживают. Какой смысл торчать здесь, мучить людей?

Вахтенный матрос Дзигутаров действительно мучился. Тошнота давила и выворачивала внутренности. Но еще худшие мучения приносило сознание, что ему никогда не одолеть морскую болезнь. Григола она схватила с первого же раза, как только он вышел на учебном корабле в море. Тогда у него были товарищи по несчастью — почти все пограничники-новобранцы продемонстрировали таким образом свое почтение Нептуну. Старшие не издевались, молодые не стеснялись — таков морской закон, и дело с концом. Но Григол Дзигутаров и в следующих рейсах не мог с собой совладать. Как только начинала морщиться морская гладь и первые барашки подкатывались под киль корабля, на него нападал приступ слабости. Ноги делались ватными, во рту появлялась сухость, голова наливалась свинцом. Единственное спасение — выйти на палубу и жадно глотать освежающий воздух.

В конце концов главстаршина сжалился над парнем.

— Одни кости да кожа остались. Может, сказать командиру, чтобы тебя списали на берег? Там тоже пограничники нужны.

Старшина говорил с ним по-дружески. Но Григол обиделся. Он, парень из Сухуми, вырос у моря, в школе был лучшим пловцом, организовал кружок аквалангистов, прочел все книги Гончарова, Станюковича и Джека Лондона, сам основательно выучил английский, чтобы читать морские романы Конрада и объясняться с моряками всех стран. Он, Григол, даже обвинил своего брата в трусости и в искажении жизненной правды, когда тот напечатал в газете стихотворение о моряках, хотя сам знал морскую работу только понаслышке. Он еще до призыва просился в военкомате, чтобы непременно послали на флот. И теперь ему предлагают списаться на берег — представляете? Соседским ребятам на смех?! Ни за что!

Но он сдержался. За несколько месяцев службы даже самые горячие головы приучаются владеть собой. Только бледность, внезапно залившая лицо Григола, говорила о том, как он взволнован.

— Разве на меня поступили жалобы? — спросил он.

— Нет, у тебя по всем статьям отличные оценки. Но… — главстаршина смутился.

— Я докажу! — Григол даже не дал ему произнести эти ненавистные слова — «морская болезнь». — Верьте мне, докажу…

Привыкнуть Григолу не удалось, но силу воли он продемонстрировал. Даже зубоскалы, советовавшие ему вмонтировать в подошвы кардан, чтобы всегда удерживать тело вертикально, и те были вынуждены признать его победу. Узнав, что во всем виноваты центры равновесия, он наловчился предугадывать каждое движение корабля: и медленную качку, и бешеные прыжки, и внезапные падения в бездну. И никто больше не видел, как он страдает.

…Неужели командир не понимает, что взбесившееся море способно поглотить катер? Как он может спокойно сидеть в своей каюте, когда все суденышко от киля до клотика содрогается под ударами штормовых волн? И чего там копается помощник, старший лейтенант Перов? Нашел тоже время заполнять вахтенный журнал. Будто нет у него других забот…

Катер глубоко зарылся в воду, у борта прошла большая волна. Соленые брызги больно ударили в лицо.

У Григола все в голове перепуталось. Темнота не давала возможности заранее определить, как будет вести себя катер. Григол не успевал подготовиться, чтобы отразить следующий удар. Рушился с таким трудом выработанный метод… Попробуй-ка, к примеру, приспособить шаги танца к музыке, если оркестр беспрерывно меняет ритм.

Григол был уверен, что ему стало бы легче, если бы он мог хоть что-нибудь делать, забыть об окружающем.

Но все это были пустые мечты, работы не было. Если не считать работой главную обязанность вахтенного матроса — наблюдать за морем и сообщать старшему лейтенанту обо всем подозрительном. Как будто в таком котле можно увидеть что-нибудь не замеченное радиолокатором.

Тут мрачные мысли Дзигутарова оборвались. Как он мог забыть, что локатор не автоматически объявляет тревогу. У экрана тоже дежурит человек, его товарищ, которому, наверное, гораздо тяжелее сидеть в душном помещении…

Григол подобрался, выпятил грудь, как при подъеме флага, протер пальцами покрасневшие от напряжения глаза и снова стал вглядываться в темное море.

За шумом волн ничего нельзя было услышать. Почувствовав на своем плече руку, Григол вздрогнул. Он не заметил, как подошел к нему товарищ. И теперь он лишь видел, что Герберт Берзлапа шевелит губами, — слова уносил ветер.

— Принимаю вахту! — что есть мочи гаркнул Герберт, плечистый блондин с румяным, обветренным, круглым лицом, которое даже в эту дрянную погоду говорило о том, что он всем доволен и великолепно себя чувствует. — Ложись спать! — прокричал он на ухо Григолу.

— Чего бы я только не дал за твои железные кишки, — с завистью пробурчал Григол.

Этот крик души вовсе не был предназначен для чужих ушей, но ветер внезапно умолк, и в неожиданно наступившей тишине его слова прозвучали чересчур громко, даже вызывающе. Желая загладить грубость, Григол поторопился спросить:

— Скажи, неужто тебя никогда не тошнит?

Герберт махнул рукой. Ему, конечно, было жаль товарища, который вдруг как бы потерял точку опоры. Но сочувствием тут не поможешь.

— И в первый раз ты тоже ничего не чувствовал? — Словно не веря своим глазам, Григол оглядел плотную фигуру Герберта и усмехнулся: — Ах да, ты же родом с острова, еще в пеленках ходил с отцом в море…

Однажды в свободную минуту ребята стали вспоминать, как кто попал на морскую границу. Дошла очередь и до Берзлапы.

— Это был номер хоть куда! — он поднял большой палец. — Даугаву вы знаете, да? Так вот в самой Риге в середине реки есть островок. Никогда я не мог понять, какого черта там поселились люди, — один песок, даже огородишко развести и то трудно. Скорей всего потому, что там когда-то была лесопильня, а старикам лень было утром рано вставать и ездить из города на работу… Я единственный человек в мире, который там родился, так сказать некоронованный король Заячьего острова. Понимаете, наши в это время освобождали Ригу. Все мосты были взорваны фрицами, пароходики не ходили. Так что мать никак не могли отвезти в роддом. Позже она этим гордилась и просила записать в моем свидетельстве о рождении — в Риге, на Заячьем острове. Стали в военкомате рассматривать мои документы, изучали, изучали, майор эдак хитро подмигнул мне и говорит: «На ловца и зверь бежит — нам как раз нужны бравые моряки!» У меня, конечно, душа в пятки — кому понравится месяцами болтаться вдали от берега и к тому же лишний год служить?

Но когда я услышал, что в пограничники, то не стал ерепениться. Всего смешнее, что на флот приняли и моего братишку, который честно-благородно родился в больнице на Московской улице. И приняли только потому, что он мой ближайший родственник. После демобилизации я всех вас непременно приглашу к себе в гости, покажу, как живут рижские моряки, нанюхаетесь у меня соленого воздуха на Заячьем острове!..

Григолу не хотелось сейчас спускаться в кубрик, воздух там был спертый, как-никак десять человек спало, да и пахло недавним ужином, мокрой одеждой. Только успел он об этом подумать, как у него засосало под ложечкой. Охотнее всего он теперь послушал бы рассказы Герберта. Григол чувствовал, что когда-нибудь, вспоминая службу, он поймет, что самым ценным здесь были люди, которых он встретил, их судьбы, мысли, мечты. Лежа на койке с открытыми глазами, Григол мог часами слушать разговоры товарищей. Моряки звали его «великим молчальником» и тем не менее охотно вступали в такие односторонние беседы — кому не хочется излить душу? У Григола были свои суждения, и он мог бы кое-что рассказать, но деликатный парень сознавал, что на корабле один слушающий дороже двоих говорящих. Вскоре он по рассказам, по фотографиям уже знал родителей, любимых девушек, братьев и сестер каждого матроса, их планы, знал, какие книги и фильмы кому больше нравятся, по многу раз перечитывал адресованные им письма, вместе с товарищами радовался хорошим вестям и огорчался из-за плохих. О «великом молчальнике» никто ничего не знал. Кое-кто догадывался, что Григол тайком пишет стихи, но никто не подозревал, что он мечтает сочинить пьесу и изобразить в ней свою жизнь на корабле, всех своих друзей. Ему недоставало только конфликта, на котором можно было бы раскрыть характеры. Григол, однако, не сомневался, что ему посчастливится и он наверняка станет участником какой-нибудь опасной ответственной операции…

Как ни хотелось Григолу поговорить, надо было идти, Берзлапа стоял на вахте, и мешать ему нельзя.

Слова товарища и его усмешка снова напомнили Берзлапе о доме. Оставшись один, он пытался отогнать воспоминания, но взбудораженные мысли снова и снова возвращали в прошлое, совсем как назойливые чайки, что кружат и кружат над кораблем, пока не выклянчат корку хлеба.

Зимой Герберт ходил в школу и обратно домой на коньках, даже во время ледохода старался не давать крюка через мост, а прыгал с льдины на льдину, пока не провалился под лед… Да, с коньков и начались все его беды. С коньков и красивой спортивной сумки, которую отец привез из Москвы. Он учился тогда в седьмом классе, значит, ему было тринадцать. Вместе с двумя желторотыми островитянами из шестого «Б» Герберт возвращался с баскетбольной тренировки. На берегу Даугавы они присели, как обычно, чтобы надеть коньки, и тут из темноты вынырнули пять фигур. У Герберта сжалось сердце. Но он сделал вид, что ничего не замечает. Парни молча окружили мальчишек. Засунув руки в карманы и отвратительно ухмыляясь, они дымили прилипшими к губам сигаретами. Тишина становилась невыносимой, непослушные пальцы никак не могли справиться с узлом на веревке. Наконец Герберт заставил себя подняться.

— Чего вам надо? — спросил он и едва узнал свой голос, такой он был хриплый.

— Ничего особенного, милок, на этот раз обойдемся без поцелуев, — с издевкой проговорил самый длинный из хулиганов. — Просто хотим освободить вас от лишней тяжести, а то, чего доброго, горб вырастет. Давай сумку! — вдруг заорал он. — Быстрей!

— Сумку? Пожалуйста! — и Герберт что есть силы трахнул тяжелой сумкой по морде, искаженной в злобной гримасе. Он даже не подумал о последствиях.

Тут же его сразил сильный удар. Перед глазами все закачалось, расплылось. Он и не почувствовал, как противник, навалившись на него всей тяжестью, в ярости молотит кулаками. Первое, что дошло до сознания, когда он пришел в себя, был топот убегающих шагов. Они быстро удалялись. Затем он услышал чужой голос:

— Сволочь! Нападать на детей — это они умеют. А увидят мужчину, так сразу в кусты.

Герберт встал, пошатываясь. Что-то липкое заливало глаза.

— Где моя сумка?

— Там же, где и моя. Ну и здорово же ты ему задал, — говорил маленький Янцис. — Прямо по носу, кровь хлынула, как из пожарной кишки!

Значит, ему залила глаза не его кровь. Это служило Герберту единственным утешением, пока он лежал дома с сотрясением мозга. Читать нельзя было, и он мысленно перебирал во всех подробностях события того вечера. Легко матери сказать: «Не огорчайся, купим тебе сумку еще получше!» Он не хотел сумки получше, он хотел свою. Что дает право чужому человеку просто так подойти и отобрать у него сумку? То, что он сильнее? Или наглость? Неужели так выгодней, удобней жить? Наверное. Ведь нападавший остался безнаказанным и теперь разгуливает по городу с его сумкой… Ну, погоди. Герберт знает, как ему отомстить!

Выздоровев, он начал жить по-иному. Школа, уроки, домашние задания перестали его беспокоить. Он стал регулярно ходить на тренировки по боксу и совсем забросил баскетбол. Все свободное время мальчик бродил по городу, слонялся у кинотеатров, посещал танцплощадки под открытым небом, околачивался всюду, где были шансы встретить своего врага.

Через несколько месяцев он потерял надежду. Но все-таки продолжал каждый вечер «подпирать углы». И однажды Герберт вдруг заметил свою сумку. Она висела на плече у рослого юноши и вот-вот готова была снова затеряться в толкучке у ворот стадиона «Даугава». Он не дал себе труда убедиться, что это тот самый парень, недолго думая, бросился за ним и схватился за сумку. Ремень оборвался. Прижав к груди драгоценную находку, Герберт побежал к трамваю.

Но ему не удалось далеко убежать. Кто-то подставил ножку, кто-то схватил за руку, неизвестно откуда возник милиционер, и западня захлопнулась. Конечно, сумка оказалась совсем не его — мало ли таких сумок привезено из Москвы, — а ее владелец даже издали не походил на хулигана.

Герберт попал в отделение милиции, вызвали родителей. Оперативный дежурный терпеливо выслушал объяснения. Отчитал за то, что в тот раз не заявили в милицию, и наконец согласился принять во внимание «смягчающие вину обстоятельства».

— Имей в виду, что тебя никто не уполномочил на роль судьи и ты не имеешь права сводить свои личные счеты в публичном месте, — отчеканил лейтенант милиции. — А чтобы ты не забыл этого урока, я сообщу в школу.

Не помогли ни слезы матери, ни просьбы отца не портить мальчишке жизнь. Герберт молчал. Ему все сделалось безразличным. «Хорошо еще, — подумал он, — что я в тот раз не связался с милицией. Они меня наверняка посадили бы за разбитый нос».

Равнодушие с тех пор не покидало больше Герберта. Отец желает, чтобы он стал строителем? Пожалуйста, можно поступить и в строительный техникум. За ним, как тень, тянется дурная слава уличного мальчишки и хулигана? Плевать, зато однокашники не пристают. Получать двойки — значит потерять стипендию? Перебьемся, проживем и на тройках. На практических занятиях Герберт был одним из лучших: привык с детства все мастерить своими руками — игрушки, авиамодели, книжные полки и даже лыжи. Но в общественных делах он не участвовал. Какого черта лезть в глаза? Стараться? Куда спокойнее плыть по течению не быстрее и не медленнее, не лучше и не хуже других. Казалось, что так легче жить. Не возражал Герберт поэтому и против решения военного комиссара, хотя в свое время мечтал стать летчиком. По той же привычке он в первые месяцы службы старался ничем не выделяться среди других новобранцев.

Лишь понемногу Герберт стал понимать, что на флоте товарищи такого безразличия долго терпеть не будут. Помимо всего прочего, морская служба ему нравилась и, представляя свое будущее, он чаще видел себя стоящим на командирском мостике, нежели томящимся в опоясанной лесами конторе новостройки.

Нельзя сказать, что поведение Берзлапы как-то резко изменилось, но по окончании занятий в учебном отряде его направили нести службу на быстроходном и юрком погранкатере. Здесь малейшая ошибка рулевого может погубить катер и всю команду. Это известно всем. Такое доверие окрылило парня. Он был доволен, что там ни говори.

А дальше? Об этом Герберту пока не хотелось думать. Быть может, он подаст заявление в военно-морское училище, возможно, после демобилизации пойдет матросом на какое-нибудь торговое судно и одновременно будет учиться заочно…

Ветер все свежел. Но это мало трогало Герберта. Куда больше обеспокоило его внезапное оживление в рулевой рубке. Что они там разглядели на экране локатора?

Вскоре, однако, Берзлапа успокоился. Если б случилось что-нибудь чрезвычайное, командир вышел бы на мостик.

II

Командир находился в каюте. Капитан-лейтенант Олег Закубенко знал, что инструкция предоставляет ему право принимать самостоятельное решение, если кораблю во время шторма грозит серьезная опасность. Но хотя инструкция и давала командиру свободу действия, он ею не воспользовался. Правда, ветер и волны угрожали безопасности корабля, но Закубенко полагался на отличную конструкцию катера — он не раз справлялся с волной и покрупнее этой. Конечно, команда устала, но он верил, что в случае необходимости второе дыхание позволит людям с удвоенной силой состязаться со стихией. Закубенко верил и своему начальнику — уж кто-кто, а капитан второго ранга Смиренин знает, что делает, раз не дает приказа уйти в укрытие.

Командир зашагал из угла в угол по крохотной каюте. Два шага туда, два обратно. Не обманывает ли он себя? Не выбирает ли путь наименьшего сопротивления? Указания нет, значит, можно сидеть сложа руки… Это же слепое и потому неверное понимание дисциплины. Не зря инструкция предоставляет командиру катера право самому судить об условиях и принимать самостоятельные решения…

Катер останется на боевом посту — это ясно. И, разумеется, не потому, что лично ему, Олегу Закубенко, не хочется отступать перед трудностями. Ночь темная, бурная, мало ли что может произойти в такую погоду. Особенно осенью, когда ветер поднимается неожиданно. Вот так же он дул неделю назад, когда судно стояло на базе.

Половина команды мылась в бане, другие смотрели кинофильм, старший лейтенант Перов готовился к завтрашней политинформации, он сам, командир корабля, отправился домой.

Тут и застал его Крутилин. Через пятнадцать минут они были уже в море, следуя на помощь терпящим бедствие рыбакам.

В тот вечер тоже волны были большие, но никто об этом и не думал. Жизнь людей в опасности, а катер подойдет к месту происшествия намного раньше спасательного буксира из порта.

Матросы держались молодцом. Взять хотя бы Берзлапу, который раньше казался командиру медлительным. Или того же Дзигутарова, который первым вызвался прыгнуть в море и поднырнуть с аквалангом в перевернутое рыбацкое суденышко, чтобы вытащить из кубрика потерявшую сознание женщину… Нет, с такими ребятами бояться нечего…

Катер резко накренился. Жалобно заныла цепь. В любой момент она могла лопнуть и вместе с якорем исчезнуть в морской пучине. Не разумнее ли все-таки сняться?

Но командир не нажал кнопку звонка, не вызвал боцмана. Он понимал, что в такую ночь все может случиться и надо смотреть в оба.

В Крыму, где он служил после окончания училища, ему приходилось действовать на учениях и за нарушителя. Его переодевали в гражданское платье и поручали высаживаться с моря на берег. Приходилось подходить к берегу и в моторной лодке, и на байдарке. Днем вплавь, когда пляж был полон людей. Ночью, когда даже моторы рыбацких лодок не нарушали тишины своим тарахтеньем. Иногда ему везло и удавалось добраться до берега. Конечно, товарищи в свое оправдание говорили, что трудно бороться с нарушителем, который так хорошо знает участок границы. Но им совершенно обоснованно возражали, что враг тоже изучает систему охраны наших рубежей. Закубенко хорошо это знал. Ведь он в свое время был партизанским связным.

С детства Олег увлекался рыбной ловлей. Немцы не обращали внимания на подростка, который каждый день являлся на пляж со своими удилищами, в шутку именовавшимися «жердями от голода», и ночными донными удочками.

Не подозревая, что мальчик знает немецкий язык, солдаты в присутствии Олега разговаривали о служебных делах, ругали недоступные кручи и заливы, которые им трудно было контролировать. Постепенно у него создалось полное представление о системе немецкой охраны. К тому же он знал все прибрежные воды восточного Крыма. Мало ли он здесь бродил с друзьями! Иной местный рыбак и не поверит, что в «залив контрабандистов» можно попасть пешком. Но Закубенко не раз пробирался во время отлива по узкой подводной дорожке, которая уступом тянулась вдоль крутых скал. Оккупанты не знали, что вода здесь только по грудь и именно этот залив нужно держать под контролем больше других. Немцы ограничились тем, что поставили два поста в конечных точках горной тропы.

Никем не замеченный, мальчик выплывал в открытое море. Закубенко и сейчас еще живо помнил ощущение одиночества, которое он тогда испытывал. Низкие тучи не пропускали даже отблеска звезд, казалось, он плывет сквозь черную тушь. Нигде ни малейшего признака жизни. Он ложился на спину и ждал. Минуты тянулись, как часы. Пропадало всякое ощущение времени.

Чтобы не замерзнуть, он переворачивался на грудь и заплывал еще дальше в море. И когда наконец впереди чуть слышно начинал стучать мотор, ему казалось, что это стучит его сердце. Не верилось, что спасение так близко. Но это были не галлюцинации. Настоящая подводная лодка, ощупью пробираясь к берегу, искала связного от партизан.

Часом позже ящики со взрывчаткой уже лежали на берегу залива, незадолго до рассвета их по броду перетаскивали к себе партизаны. И когда десант Советской Армии высадился в Крыму, согласованная вереница взрывов дезорганизовывала немецкие линии коммуникаций, вывела из строя несколько береговых батарей.

Партизаны ушли на запад, за фронтом. Олега с собой не взяли. Но все школьные годы мальчик мечтал о том, как он наденет форму и приколет медаль, которой его наградили за участие в освобождении Крыма.

Ленточка этой медали теперь украшала его китель и, казалось, подтверждала решение командира: «Правильно поступаешь, Олег Закубенко! Сегодня корабль должен стоять в проливе».

Вдруг ему стало радостно и легко.

Надев плащ, капитан-лейтенант открыл дверь. Навстречу шел старший лейтенант Перов. Непривычно официальным тоном он доложил:

— Товарищ командир, чрезвычайное происшествие! Прошу срочно в штурманскую рубку!

III

Старший лейтенант Алексей Перов решил идти к командиру, чтоб доложить о случившемся и просить у него совета, только после нелегкой внутренней борьбы. Всю свою жизнь он, казалось, ждал этой возможности — самостоятельно действовать. Наконец такая возможность появилась, и тут он вдруг понял, что дисциплина важней ребяческой жажды отличиться.

Неужели это понимание пришло столь внезапно? Вероятно, нет. Оно крепло мало-помалу, начиная с того торжественного дня, когда на плечи Перова вместе со звездочками лейтенанта легла ответственность за поведение и действия матросов. Он не боялся этой ответственности и все же сознавал, что новые права в первую очередь обязывают его самого соблюдать дисциплину. Иначе он не сможет воспитывать подчиненных и ему придется признаться себе, что он выбрал неверный жизненный путь.

Моряком Алексей стал по настоянию отца, полковника, который с 1947 года жил и служил в Витебске. Город отцу не нравился. Служба в провинциальном гарнизоне — и того меньше, однако от ухода на пенсию Георгий Перов, уже совсем седой, упрямо отказывался. Ему хотелось подольше оставаться в строю. В свое время он сделал быструю карьеру. За четыре года войны младший лейтенант превратился в подполковника. Все хвалили его за смелость, за распорядительность. Теперь на повышение он уже не рассчитывал. Беда была в том, что Перову-старшему не хватало образования. За его плечами было всего семь классов.

Зато его сыновья должны были непременно достигнуть той вершины, на которую сам полковник так и не сумел подняться. Старший категорически отказался: он увлекался художественной литературой, историей, философией и о военном училище и слышать не хотел. Вот что значит доверять воспитание матери!.. Младшего отец ни о чем не расспрашивал, взял и послал в суворовское училище в Ташкент.

Как ни странно, Алеша не скучал по дому. Ему нравился красивый южный город, нравилось по воскресеньям разгуливать в форме по цветущим паркам, ловя на себе завистливые взгляды мальчишек.

Угнетало его другое — он не мог ни минуты побыть наедине с собой. Нет, ему нечего было скрывать от товарищей или воспитателей. Просто необходимо было время от времени чувствовать, что он сам себе хозяин: может не спать, когда другие спят, повернуться налево, когда остальные поворачиваются направо, читать книгу, когда все отправляются на занятия по физкультуре, или же наоборот. Но и такая крохотная свобода была для него запретной: надо было спать в общем помещении, раздеваться и мыться в общей бане, вставать по общей команде и в предписанное время вместе с другими ложиться отдыхать. И самое страшное — он не видел никакого выхода. За суворовским последовало военное училище, затем служба в части, где также все идет по регламенту. Даже теперь, когда Алексей Перов стал старшим лейтенантом и помощником командира катера, ему приходится жить в одной каюте с механиком. Мало того, в своем собственном доме он постоянно должен быть готов к тому, что в середине ночи его может разбудить посыльный и придется нестись в бухту.

В молодости эта зависимость от чужой воли душила инициативу Перова. Чего он только не делал, чтобы доказать: он — человек со своей индивидуальностью. В суворовском ему казалось, что этому помогут успехи в спорте. Когда в беге на 800 метров Перову удалось вырваться вперед и лететь к финишу в гордом одиночестве, сердце его ликовало. Если во время футбольного матча он забивал решающий мяч и восторженные товарищи бросались на шею, ему казалось, что он совершил подвиг. Постепенно спорт превратился в серьезное увлечение. Правда, Перова критиковали за склонность к индивидуализму, но в команде он был центральным нападающим и лучшим игроком. В прошлом году ему предложили даже должность на берегу, чтобы он мог регулярно тренироваться. Но Перов отказался. На это были свои причины.

Морские просторы всегда побуждают к размышлениям. В долгие часы спокойной вахты, глядя на однообразно шумящую воду, Перов спрашивал себя: почему он завидует брату? Потому ли, что он один из руководящих партийных работников республики? Конечно, нет. Вероятно, тут дело в том, что он достиг чего хотел, осуществил свои мечты и живет, работает с максимальной нагрузкой и чувствует, что находится на месте. Выполнять работу как можно лучше — это во власти каждого. Значит, и во власти его, Алексея Перова. Он отдавал все силы воспитанию команды, стремился, чтобы корабль стал отличным.

Все как будто шло хорошо, задуманное было близко. И вдруг случай со старшим матросом Крутилиным перечеркнул все эти надежды.

Узнав, что в конце месяца он будет демобилизован, Виктор Крутилин, любимец всей команды, принялся энергично собираться в дорогу. Он попросил разрешения купить в городе чемодан, но вернулся с пустыми руками, пьяный. И надо же, чтоб это случилось именно в тот момент, когда на катер прибыла для проверки комиссия из штаба округа.

Сегодня они несли вахту в одной смене. Перов взглянул на Крутилина, который, казалось, клевал носом у радиолокатора. На экран нужно было смотреть через муфту, края которой были обиты мягкой резиной, как очки мотоциклиста. Почему-то Перов никак не мог избавиться от подозрения, что, прислонив голову к муфте, матрос просто-напросто спит. Перов упрекнул себя в несправедливости — один проступок еще не дает права не доверять человеку. И все же он решил проверить свои внезапные подозрения — стоит ли рисковать?

Он сделал шаг в сторону Крутилина. В тот же миг Крутилин выпрямился и взглянул на Перова.

— Товарищ старший лейтенант, может, вы сами посмотрите? Гляжу-гляжу — никак не пойму. То ли есть, то ли нет…

— Что вы тут мямлите? — недовольно поморщился Перов. — Докладывайте ясно и четко, как подобает военному моряку!

Крутилин доложил:

— На севере, в секторе ноль пять градусов, на расстоянии около четырех миль наблюдается объект. Видимость плохая.

Старший лейтенант склонился над локатором. В первый момент он ничего не увидел. Луч медленно скользил по чистому полю, не встречая на своем пути ни малейшего препятствия. Он отрегулировал яркость и еще раз посмотрел на указанный матросом сектор. Действительно, там что-то вспыхнуло, словно крохотная опрокинутая запятая. На следующем круге стрела ничего не показала. А потом снова обозначилась запятая. Ясно, что это было не судно. Но что? Может, лодка, которая вздымалась и проваливалась на волне? А может, радиолокационные помехи?

Первое предположение казалось наименее вероятным — кто мог на лодке выйти в море в такую погоду. Объявить тревогу и выловить курам на смех пустую бочку из-под селедки — нет, это безумие. Но если под прикрытием волн к берегу или в сторону моря действительно крадутся нарушители? Ведь это исключительная возможность показать, на что способна команда. Перов не мог забыть происшествия с Крутилиным.

Сойдя вниз, старший лейтенант на мгновение задержался у дверей своей каюты. Оттуда доносились голоса. Все ясно: у механика сидит начальник поста технического наблюдения, возвращающийся на остров из служебной командировки. Может, их тоже позвать к локатору? Варшавский хорошо знает аппаратуру.

Перов махнул рукой — для механика это ведь первый рейс, а у начальника поста Игоря Варшавского довольно своих забот.

IV

У старшего лейтенанта Игоря Варшавского стряслось большое горе. Ему было просто необходимо разделить его с товарищем. Обычно Варшавский курил мало, затягивался сладким дымком сигареты после сытной еды или отгонял никотином сон на длинном ночном дежурстве. Но сейчас он курил одну папиросу за другой, точно надеялся унять табаком душевную боль. На катере Варшавский был пассажиром. Давно вошедшее в кровь правило не курить там, где спят, тяготило его. И поэтому Варшавский то и дело предлагал хозяину каюты:

— Ну давай закури, друг! — И подвигал свой портсигар Антону Лудзану. — Поговорим о жизни.

У механика слипались глаза.

— Сам знаешь, не курю!

По-русски Лудзан говорил почти без акцента.

— Значит, осуждаешь! — Варшавский грустно покачал головой. — Да, теперь все перестанут меня уважать.

— Отчего же? — пытался утешить его механик. Лейтенантские погоны на нем были еще совсем новенькие. — Кури на здоровье! Ты тут гость, так сказать, пассажир. Кто тебе может отказать в удовольствии?

— Удовольствие, — недобро усмехнулся Варшавский. Он щелкнул зажигалкой, но так и не прикурил и грустно поглядел на собеседника. — Человек в отчаянии, готов прыгнуть через борт, а ты рассуждаешь об удовольствии… Понимаешь, она меня все лето упрекала: «Я-де тут задыхаюсь, не могу больше этого вынести. Я должна, мол, видеть людей». Наконец получаю командировку в город. Так что ты думаешь? Наташа отказывается ехать вместе. Чувствует себя нездоровой…

— Да, — глубокомысленно проговорил механик. — И теперь ты волнуешься, может быть, серьезно заболела? Когда моя Анфиса не пишет целую неделю, я тоже…

— Смеешься ты надо мной, что ли? — Варшавский с таким гневом стукнул кулаком по столу, что окурки вылетели из переполненной до краев пепельницы. Но он тут же овладел собой. — Хотя ты ведь действительно в наших краях человек новый и ничего не знаешь. Так слушай, как все было на самом деле, и не верь никаким сплетням… Пицунду ты, вероятно, знаешь, да? Можешь мне поверить, это рай на земле. Самое теплое местечко на всем Кавказе. Море бархатное, в дюнах сосновый бор. И столовая птицефермы, где можно заказать запеченных в тесте цыплят и запивать их сухим винцом. Я был на седьмом небе, когда прошлой осенью мне предоставили туда путевку. «Пусть съездит туда этот дикарь, — улыбнулся начальник политотдела, — иначе совсем зарастет мхом на своем острове». Вот это был отпуск так отпуск, я тебе скажу!.. Там я и познакомился с Наташей! Ну что тебе о ней сказать? Я не знаю твоей жены, не обижайся, но ты наверняка тоже в нее влюбился бы! Когда впервые увидел ее — она выходила из моря — у меня дыхание перехватило. Проходя мимо, она глянула на меня — сердце замерло. Глаза голубые, теплые и улыбающиеся. Погоди, погоди, я сейчас тебе покажу ее фотографию!..

Старший лейтенант Варшавский вытащил бумажник, бережно вынул небольшой выгоревший снимок, завернутый в целлофан. Девушка действительно была хороша. Совсем молоденькая, она с детской улыбкой смотрела в объектив.

Спрятав фотографию, Варшавский продолжал:

— Она загорала совсем рядом. Эх, как мне хотелось заговорить с ней, познакомиться! Есть же пошляки, которые в таких случаях не теряются… Но я просто не знал, что сказать. Казалось, к такой девушке нельзя обратиться с обычными глупостями, спросить о прогнозе погоды или о меню в санатории, а затем, выяснив, откуда она приехала, тут же договориться о свидании и сходить вечером на танцы в турбазу. И в то же время я сознавал, что век себе не прощу, если упущу такую возможность. Чтобы выжать из высохших мозгов хоть какую-нибудь примитивную идейку, я открыл портсигар, засунул в рот папиросу. И тут же подвернулась под руку заветная ниточка.

«Вы не возражаете, что я курю?» — спросил я, готовый надавать себе пощечин за эту неумелую попытку корчить из себя франта. Как будто на пляже не хватало свежего воздуха!

Она весело рассмеялась, лениво повернулась в мою сторону и протянула руку.

«Вы могли бы угостить и меня, — голос был низкий, грудной… — Разумеется, если вы не считаете это признаком развращенности, — добавила она. — Между прочим, меня зовут Наташа, а курить я научилась, когда готовилась к выпускным экзаменам. Помогало бороться со сном — я кончала работу только в десять вечера, а потом готовилась». — «Знаю, знаю, — поспешил я согласиться. — Для меня курево тоже единственное спасение, когда ночью приходится одному стоять на командирском мостике».

Наташа оглядела меня с головы до ног. А у меня мурашки пробежали по спине: показалось, что она тут же поймает меня на этой мелкой лжи. Я плавал только в курсантские годы и тогда еще не курил.

«Моряк, а ни одной татуировки, — наконец промолвила она. — Поздравляю! В книгах морские волки всегда носят на груди якоря и голых русалок. — Наташа устроилась поудобней и, дружелюбно поглядев на меня, сказала: — Расскажите что-нибудь интересное. Мне очень нравится слушать о чужих городах и народах. Может быть, это нечестно, но в библиотеке, где я работаю, новые книги о путешествиях я прежде прочитываю сама».

Что мне было делать? Сказать правду, разочаровать ее? Я был уверен, что тогда нить разговора оборвется и я никогда с ней больше не сумею заговорить. Я начал вспоминать рассказы друзей о визитах дружбы в Англию и в Швецию, о сложных маневрах на незнакомых фарватерах, о штормах и веселых приключениях в чужих портах. Понемногу я вошел в роль, изображая попеременно то штурмана с крейсера «Свердлов», то командира поста на атомной подводной лодке, то командира торпедного катера. Я бросал якоря у берегов Англии, проводил недели в полярных льдах Арктики, со скоростью пятидесяти миль гнался за нарушителями границы. Незаметно наступил вечер, я надел морскую форму, которая как бы подтверждала правдивость моих рассказов. Я чувствовал, что лечу, как корабль на подводных крыльях, и, осмелев от доброжелательного внимания Наташи, предложил поужинать в самом роскошном ресторане Гагры.

Так началась наша дружба. Работая в библиотеке, Наташа была начитанна, умела не только слушать, но и интересно рассказывать. Я был вдвойне счастлив. Теперь уже мне не надо было ничего придумывать, красоваться, как петуху в чужих перьях. Но признаться во лжи первого дня у меня не хватало храбрости. Казалось бы, это мелочь в сравнении с нашими разговорами об искусстве, музыке, о романтике, о жизни, о будущем, которое мы уже не представляли себе друг без друга. Мы не расставались целыми днями, вместе ходили на пляж и в кино, на концерты и на танцы, вместе ездили на озеро Рица, в Сухуми и другие традиционные места посещений. В автобусе мы всегда сидели рядом, и я был счастлив, когда наши руки неожиданно соприкасались или когда на крутом повороте я мог поддержать ее. Хочешь — верь, хочешь — не верь, но мы впервые поцеловались только на станции, когда поезд увозил Наташу в Саратов к родителям. Вернувшись в санаторий, я сразу написал ей длинное письмо, где наконец признался в своей безграничной любви. И она мне ответила!

Мы переписывались всю зиму. Весной Наташа сообщила, что приедет ко мне в гости, хочет побывать на Рижском взморье. Я был страшно рад и в то же время убит — ведь бесстрашный «морской волк» окажется жалким начальником поста. Надо было сказать правду прежде, чем она сама ее узнает. Я попросил внеочередной отпуск «по семейным обстоятельствам» и полетел в Саратов. Не щадя себя, я честно рассказал, что и как. Наташа не рассердилась. Оказывается, она и без меня знала, что я сухопутный моряк, иначе не стала бы со мной дружить. Ей, мол, не улыбается муж, который лишь раз в месяц заглядывает домой… Через неделю я привез на остров молодую и красивую жену.

Варшавский умолк. Молчал и механик. Он не знал, что следует говорить в таких случаях и почему старший лейтенант решил рассказать ему, совсем чужому человеку, историю своей женитьбы. Он ведь совсем не был похож на болтуна.

Лудзан неловко шевельнулся: с каким наслаждением он бы теперь прилег, чтобы перед сном хоть в мыслях погостить у жены в Ленинграде. Как хорошо, что Анфиса не возражала против его морской службы! Завтра же надо будет написать ей, что после Нового года освободится двухкомнатная квартира и она сможет тут же начать работать в портовой больнице… Но Варшавский прервал течение его мыслей.

— Прошел медовый месяц, — тусклым голосом проговорил старший лейтенант. — Нужно было начинать жить. Поверь мне, что я в Саратове не приукрашивал условия на моем острове, скорее, наоборот. Поэтому я не ожидал, что Наташа воспримет все так трагически. Конечно, нет общества, нет развлечений. Но разве все так уж плохо? По вечерам электричество, слушай радио или смотри телевизор. А днем?

«Игорь, мне скучно, — жаловалась она. — У тебя своя работа, ты целый день на людях. А мне что делать? Смотрю на телефон на стене — и некому позвонить. Носи свои бумаги домой и работай здесь. Мне хоть не будет так одиноко…»

Но разве я имел на это право? Сам знаешь, какова наша служба. И мне нигде не было покоя. На посту, когда выпадал свободный час, меня одолевали мысли о Наташе: сидит, мол, дома одна — и я спешил к ней. Дома же волновался — мало ли что может произойти на службе. Я стал нервный, сердился на себя, на Наташу. Взрослый человек — не грудной ребенок, с которым нужно нянчиться. Почему бы ей не использовать свободное время для учебы?

Наташе эта идея понравилась. Она окончила техникум. Как будто появилась возможность поступить в университет. Ожидая ответа из Ленинграда, она усердно готовилась к вступительным экзаменам. Мы снова были счастливы. Но тут пришло письмо с заочного отделения. «…Не можем вас принять, так как у вас нет справки с места работы», — писал какой-то бюрократ. Вот вам, выкусите! Четыре дня подряд рыдала. Я, мол, погубил ее молодость и заманил сюда. Вспомнила давно отпущенный мне грех — мои россказни о приключениях и загранплаваниях. Наконец мне это надоело. Я хлопнул дверью и пошел спать в кабинет.

Наутро гляжу: моя Наташа надела брюки и как ни в чем не бывало играет с матросами в футбол. Стоит в воротах, веселая, озорная, и покрикивает на защитников. «Ну вот и слава богу», — обрадовался я. За обедом похвалил ее стряпню, деликатно намекнул, что, дескать, неплохо было бы, если бы Наташа взяла в свои руки нашу маленькую библиотечку.

«И не подумаю! — крикнула она мне в ответ. — Я официально признана бездельницей и буду жить, как подобает настоящему тунеядцу».

Я попробовал ее переубедить и так и сяк — не выходит. По утрам она вставала не раньше одиннадцати. Потом гоняла с матросами мяч, читала романы, а по вечерам наряжалась и отправлялась играть в домино или смотреть картину. Прошло время, и я снова попытался поговорить с ней: «Единственная женщина на острове, к тому же еще и жена начальника — разве так можно себя вести! Ничего не делаешь, со всеми матросами на «ты»!»

Наташа за словом в карман не полезла:

«Чего же ты хочешь? Чтоб я кричала: будьте так добры, пожалуйста, пасуйте мне мяч? И они чтоб тоже так говорили? Это же неестественно!»

К сожалению, ее веселье было только короткой вспышкой. Через неделю снова повесила нос.

«Ты был прав, — пожаловалась она, — твои матросы действительно считают меня только женой начальника. Ни одного дня больше не останусь на этом проклятом острове».

Что я мог ей сказать? У меня здесь свои обязанности. Нелепо требовать, чтобы молодая женщина вдруг сделала целью своей жизни мелкие заботы по хозяйству, выращивала кроликов и кур, заготовляла грибы и варенье для близких и дальних родственников и находила в этом удовольствие. Разумеется, при сильном желании можно было бы и на острове найти для себя занятие. Но попробуй предложить человеку писать картины или стихи, если его к этому не тянет?!

Как-то я упрекнул ее:

«А что, если б мы находились на полярной станции, где ночь длится шесть месяцев и снежные бураны не позволяют высунуть носа наружу? Там ведь тоже живут женщины. Работают — и счастливы?..» — «Я не трудностей боюсь, — ответила Наташа. — В том-то и несчастье, что здесь нет никакой борьбы. А сама с собой я бороться не умею».

В ее голосе звучало неподдельное отчаяние. Поэтому я чувствовал себя просто счастливцем, когда получил радиограмму, что нужно ехать в город в командировку. Повеселимся вместе, забудем все обиды, и наша семейная жизнь пойдет по-новому. Со всех ног бросился я к Наташе, чтобы сообщить ей радостную весть, но она не проявила к ней никакого интереса.

«Поезжай, — сказала она. — И привези себе новые пластинки». Я все еще ничего не понимал. «А ты?» — «Мне нездоровится». Меня одолевали дурные предчувствия. «А если говорить правду?» — «А по правде говоря, дело в том, что я больше не в силах лгать. Ни тебе, ни самой себе… Мне нужно уехать, иначе я погибну. Через неделю, когда я уберу квартиру и постираю все белье, я отправлюсь в Саратов…» — Варшавский вскочил на ноги, схватил механика за лацкан пиджака и притянул к себе. — Признайся честно! — прошептал он. — Тебе тоже кажется, что я тряпка, не сумевший своей любовью удержать жену?..

Не дождавшись ответа, он внезапно отпустил Лудзана и неестественно спокойным голосом объявил:

— Последний акт трагикомедии будет показан завтра на берегу. Но прежде и зрители, и исполнители должны хорошенько выспаться.

Щелкнул выключатель, и каюта погрузилась в темноту. Лудзан чувствовал, что Варшавскому необходим совет, утешение, но дать их не мог. Антон пробовал представить, как поступил бы он сам на месте Варшавского. Он стал думать о своей жене, и перед ним снова прошла в мельчайших подробностях вся их совместная жизнь. Когда Антона призвали на военную службу, он сразу попал во флотский оркестр. Они выступали чуть ли не каждый вечер: то на танцах в Доме моряков в Болдерае или во Дворце культуры рыбаков «Зиемельблазма», то на шефском концерте в парке культуры и отдыха. Потом наступила зима, репетиций и вечеров стало меньше, и руководитель оркестра вызвал Лудзана. «Я уже обо всем договорился, — сообщил он. — Среднее образование у тебя есть, не так ли? Значит, в марте поедешь в училище в Ленинград».

Лудзан не знал, радоваться ему или горевать. Ему до сих пор никогда не приходило в голову связать свое будущее с флотом. Но перечить было не в его натуре. Лудзан попал на инженерный факультет и приобрел хорошую специальность. В городе он познакомился со студенткой медицинского института и женился. И вот теперь получил назначение на пограничный корабль.

Антон Лудзан, вспомнив за несколько минут всю свою жизнь, повернулся к стене и закрыл глаза. И тут раздался сигнал боевой тревоги.

V

Сигнал тревоги гремел одновременно во всех помещениях. Матросы вскакивали со своих коек и, надевая на ходу штормовую одежду, бежали на боевые посты.

Оживились и те, кто стоял на вахте. Радист Борис Травкин с лихорадочной скоростью принялся выстукивать ключом сообщение командира катера командиру части. Мотористы разогревали дизеля, чтобы в случае необходимости выжать максимальное количество оборотов. Герберт Берзлапа встал у штурвала. Виктор Крутилин, прильнув к радиолокатору, поминутно выкрикивал координаты цели. Капитан-лейтенант Закубенко надел на голову радиофицированный кожаный шлем, встал на командный мостик и включился в связь со всеми боевыми постами.

Один только боцман вел себя как ни в чем не бывало.

Девятнадцать лет он провел на флоте, и тревоги уже не казались ему чем-то из ряда вон выходящим. «Должно быть, командир решил поучить салаг. Выбрал подходящую погодку», — ворчал он, натягивая высокие резиновые сапоги. Не успел встать с койки, как его бросило на переборку. Только тут до него всерьез дошло, что катер мотается на волне, как пустая бочка.

От этого настроение у Ивана Рогова не улучшилось. Ясно, что нужно будет смываться в укрытие. Но что делать с якорем? Если на такой волне попробуешь его выбрать, цепь лопнет и тогда не видать тебе якоря, как блесны, оторванной от спиннинга. А может быть, прикрепить к концу якорной цепи буй и оставить ее здесь до более спокойной погоды? Но и это не давало никаких гарантий, что якорь и цепи не утонут, если море раскачается. Вот проклятье!

Боцман болезненно переживал такие потери. Как-никак он хозяин катера. Старую швабру, пустую банку из-под краски или полдюжины кривых гвоздей, которые давно пора было выбросить за борт, он бережно хранил в своей кладовой. И был самым счастливым человеком на свете, когда мог извлечь на свет большую жестяную банку и предложить ее мотористам для запасных гаек.

Мичман сверхсрочной службы, он был самым старшим в команде. Правда, Иван Рогов еще только собирался распечатать пятый десяток, но на плечах у него лежала ответственность и за инвентарь катера и за многочисленную семью, и это делало его старше своих лет.

Боцман никогда не жаловался. Он привык к трудностям. Когда Советская Армия освободила Смоленск, семнадцатилетний Иван должен был заботиться и о своем слепом дедушке, и о брате, который был на пять лет моложе его: стоять в очереди за пайком, ремонтировать пострадавший от бомбежек дом, пахать, сеять, копать и поливать огород, пилить и рубить дрова. Все это он делал охотно. Но варить и стирать — на это при всем желании у него не хватало времени. Послушавшись совета соседей, Иван женился.

Скоро можно будет отпраздновать двадцатилетие свадьбы, и, положа руку на сердце, Иван не мог вспомнить ни одного дня, когда бы он пожалел об этом. Самые счастливые часы жизни он проводил в кругу семьи. И, находясь на охране советских границ, он никогда не забывал, что охраняет также свою жену и пятерых детей. Однако в данную минуту его голова была занята куда более прозаическими делами. Нельзя же смотреть сложа руки, как пропадает якорь и пятидесятиметровая стальная цепь, которая еще послужила бы не один год.

Травкин прислушался к морю. Ясно, что в такую погоду нечего здесь торчать. Снявшись с якоря, они через полчаса войдут в заливчик на острове, куда обычно заходят все катера, если их в море застигнет шторм. Боцман не сомневался, что он выберет время наведаться в свой фруктовый сад.

На этот сад Иван Рогов набрел случайно. Когда шторм впервые загнал катер в бухту и грозился запереть их тут на несколько дней, командир послал боцмана за питьевой водой. Будучи дальновидным хозяином, Рогов решил на всякий случай осмотреть весь островок. На западной стороне находилось подразделение пограничников, остальная территория была необжитой. На одной заросшей тропе Иван Рогов споткнулся, из корзинки посыпались собранные по дороге грибы. Он выругался и собрался было повернуть обратно, как заметил в траве ржавую колючую проволоку. Каким образом она попала на этот уединенный остров? В нем проснулась страсть следопыта, которая с мальчишеских лет дремлет в подсознании каждого мужчины. Рогов отправился дальше. Вскоре он добрался до какого-то обгоревшего фундамента. Ямы, похожие на воронки, говорили о том, что дом был уничтожен во время артиллерийского обстрела. Эти картины разорения были ему хорошо знакомы по родной Смоленщине. Но там люди уже давно восстановили свои жилища. Здесь же царило запустение. Боцман помрачнел. Что произошло с жителями острова?

Только позже, исходив весь островок, Рогов понял все. Правда оказалась намного проще. На островке стояло когда-то всего четыре хутора. Общая площадь полей вряд ли превышала тридцать гектаров. Какой смысл оставаться тут в одиночестве, отрезанными от всего мира, когда на Большой земле создаются колхозы и совхозы? Островитяне бросили свои полусгнившие, покосившиеся домишки и поселились там, где не надо было грести четыре часа против течения, чтобы попасть в школу или купить в лавке соли и сахара, гвоздей или бутылку пива. Каждый разумный человек поступил бы на их месте так же.

Фруктовые деревья, однако, они с собой не взяли. И те каждую осень продолжали давать сливы, яблоки и груши. Особенно богатым обещал быть урожай в этом году. Будет чем полакомиться и ему и другим членам команды, чьи семьи живут в городке при базе. Оставалась одна проблема: как попасть на остров? Послезавтра их сменит другой катер, его экипаж не меньше любит сливы и яблоки, чем их. Через неделю же будет слишком поздно. И сейчас сама судьба протягивала им руку…

Когда боцман поднялся на палубу, все мысли улетучились. Опыт мгновенно помог ему правильно оценить ситуацию, движения сделались стремительными и сообразными. От недавней раздражительности не осталось и следа. Короткие команды следовали одна за другой.

Якорная цепь перелетела через борт. Боцман поднял руку. Еще можно было разглядеть призрачно белеющий буй, затем взревели моторы, и пена поглотила его. Катер вздыбил нос и рванулся вперед, как бегун, услышавший выстрел стартового пистолета. Закубенко постепенно наращивал ход. Он не старался выжать самый полный. Несколько минут сейчас ничего не решат. Никуда эта лодка уже не денется. Главное — до нее добраться. Нужно было соразмерить скорость хода с движением волн.

Вот волна приняла катер на свою спину. Казалось, он оторвется от поверхности моря и продолжит свой путь по воздуху. Резкий удар потряс корпус — катер провалился в пучину, следующая волна обрушилась на него, накрыла палубу и в бешеной ярости перемахнула через командирский мостик. У ног плескалась вода, казалось, что палуба погружается все глубже и больше не вынырнет. Но люки были крепко задраены, моторы работали безупречно, и катер вылезал для новой контратаки.

Удары стали сильнее, и капитан-лейтенант Закубенко замедлил ход корабля.

Командир оглянулся.

Рядом стоял Берзлапа. С его штормовой одежды потоками лилась вода. Когда особенно резкий толчок лишил его равновесия, нельзя было понять: он держит штурвал или держится за него сам. Но руки его не отрывались от штурвала, и командир не сомневался: на этого парня можно положиться.

Сзади, ухватившись за мачту, стоял на посту Дзигутаров.

Командир взглянул на своего помощника. Перов тоже промок до нитки и с трудом держался на ногах, но не искал прикрытия. Нет, шторм был для него родной стихией.

В наушниках послышался голос Крутилина:

— Цель три градуса с правого борта, дистанция три кабельтовых.

Командир приказал Берзлапе держать на три градуса правее, выждал какое-то мгновение и скомандовал сигнальщику:

— Включить прожектор!

Вспыхнул яркий свет, протянув свои щупальца через бурлящее море. Очевидно, остров был неподалеку, так как волнение заметно уменьшилось. Сноп лучей, подплясывая, дырявил завесу ночи. И вдруг застыл. Ему удалось поймать моторную рыбацкую лодку, медленно пробивавшую себе путь в открытое море.

Командир застопорил ход. С моторами, работающими на холостом ходу, катер по инерции приближался к моторной лодке, в которой теперь ясно можно было различить пять фигур.

Рыбаки не выключили мотора — при такой волне их скорлупка наверняка бы опрокинулась.

Командир понял это без объяснений, но легче ему от этого не стало. Он решил запросить их световым сигналом. Хотя, если признаться честно, не надеялся получить ответа.

— Спросите номер лодки, откуда и куда следует. Есть ли «добро» на выход? — приказал он сигнальщику.

Над волнами полетели молнии букв, создавая из точек и тире связные вопросы.

На удивление, рыбаки понимали азбуку Морзе. Как только погас последний сигнал, они столпились на корме и начали энергично махать руками то в сторону берега, то открытого моря. А затем жестами попытались изобразить, как вытягивают сеть.

— Они показывают нам паспорта, — сообщил старший лейтенант Перов, наблюдавший за рыбаками в бинокль.

— Можем мы подойти поближе? — спросил командир Перова. Закубенко любил советоваться с помощником даже в тех случаях, когда заранее знал ответ.

— Свободно. Но рядом не продержимся. Даже на минимальных оборотах, — послышалось в наушниках. — Я предложил бы лечь на параллельный курс, отстать и снова нагнать.

По голосу командир узнал Лудзана и обрадовался: смотри-ка, из нового механика выйдет толк, определенно выйдет. Совет был разумный, однако проблемы он не решал.

Почему, собственно, нужно останавливать лодку, которая направляется в открытое море? Ведь обычно рыбаки в порту получают необходимые разрешения. Не будет ли это излишней формальностью? К сожалению, нельзя было заставить рыбаков остановить мотор и подойти к ним вплотную — волны мигом разбили бы лодку о борт катера. Что же оставалось? Поверить на честное слово и выпустить их в море или приказать вернуться к берегу? Оба эти решения не удовлетворяли капитан-лейтенанта. Самым правильным был бы третий путь — перебраться в лодку, проверить документы и личности рыбаков и тогда решать.

Закубенко повернулся, встретился с взглядом Перова, понял, что тот давно наблюдает за ним, и кивнул головой. Старший лейтенант удовлетворенно улыбнулся и сделал шаг в сторону трапа.

— Не забудь пистолет, — напомнил командир и тут же сообразил, что не выключил ларингофон. Теперь эти чересчур драматические слова прозвучали в ушах всей команды.

Так и есть. Варшавский выполз из теплой штурманской рубки и трагическим голосом заявил:

— Я иду с вами. Сам знаешь почему…

Командир рассердился:

— Старшего лейтенанта Перова сопровождают Крутилин и Берзлапа. Штурвал примет Дзигутаров. Остальным стоять по местам!

Командир подождал, пока осмотровая группа соберется у планшира, и дал ход. Он привык к большим скоростям, и ему теперь казалось, что катер ползет как улитка. Но судно пронеслось мимо лодки. Он отстранил Дзигутарова и сам стал за штурвал.

Катер описал плавную дугу. Закубенко пытался представить себе дальнейший ход событий. Сейчас он подрулит к моторке, люди осмотровой группы по очереди прыгнут в лодку. И что тогда? Катер снова отойдет на безопасное расстояние, ляжет в дрейф, а те окажутся среди этих незнакомых людей. Хорошо, если это честные рыбаки, которые вышли в такой шторм, чтобы взять улов или спасти мережи, хотя для такого трудового энтузиазма и оправданий не сыщешь. Старший лейтенант Перов проверит документы, сообщит на катер: все, мол, в порядке — и четверть часа спустя окажется рядом с ним. Но если у этих рыбаков что-нибудь другое на уме?.. Если они намереваются пересечь границу? Или связаться с судном, ставшим на якорь в нейтральных водах?

Катер снова приближался к моторной лодке. Поставив его против ветра и волн, что несколько уменьшило ход и качку, командир поднял руку:

— Приготовиться!

VI

Моряки давно уже были готовы к прыжку. Можно сказать без преувеличения, что Виктор Крутилин готовился к нему по меньшей мере; десять лет: в спортивной школе, в секции парусного спорта; когда ходил вместе с друзьями на дровяной причал в Одесском порту и там затевал на плотах лихие военные игры; когда работал в рыбацком колхозе и тащил из моря тяжелые уловы кефали. Всю свою юность он провел на воде, и прыжок через пенящиеся волны казался ему таким же обычным делом, как горному пастуху подъем по отвесным кручам. С яхты на яхту или на мостки, с одного скользкого бревна на другое, с моторной лодки в моторную лодку — мало ли было на его счету таких прыжков! Только раз он чуть было не дал осечку. Виктор ждал своей очереди, чтобы сдать улов на рефрижератор. Волна в море была порядочная, перегрузка затягивалась. А у него в кармане были два билета в театр — для него и для его девушки. Махнув катеру, который отправлялся в порт, он разбежался и прыгнул. В этот миг его судно опустилось вниз, а катер поднялся на гребень волны, и Виктор с размаху ударился о металлический борт. И попал не в театр, а в больницу с двумя сломанными ребрами. Он опоздал не только к началу спектакля. Он пропустил и срок призыва в армию. Потом его прислали служить сюда, на холодную, неприветливую Балтику.

Крутилин свыкся с довольно суровой природой, со своими товарищами, с неразговорчивыми рыбаками, с узкими тихими улочками портового городка. В нем постепенно зрело решение поселиться тут, привезти свою невесту и остаться на сверхсрочную. В Одессе рыбацких парней хоть завались, а на катере, где собрались все новички, его опыт мог пригодиться. Получив извещение о демобилизации, Виктор отправился в штаб. Там ему не только обещали место службы, но и красивую солнечную комнату неподалеку от причала сторожевых катеров. Виктор тут же осмотрел ее — хотелось поскорее написать невесте. Будущие соседи выставили на стол пол-литра. И тут с ним вышла эта беда… Теперь Крутилин находился на перепутье. Ему хотелось верить, что командир посмотрит на его поступок сквозь пальцы. Но разве мог он начинать сверхсрочную службу с вранья? Самому, что ли, пойти в штаб и сказать: так, мол, и так, вышел грех. Выпил. В сравнении с его личными проблемами прыжок через волны казался сущим пустяком.

И в то же время Виктор больше других сознавал грозящую им опасность. Его дед в свое время переправлял на лодке из Румынии и Турции нелегальную большевистскую литературу и — чего греха таить — кое-какую контрабанду. Длинными зимними вечерами он любил рассказывать внуку о своих приключениях, о столкновениях с жандармами и таможенной стражей. Человек прыгает, ты протягиваешь ему руку, словно желая помочь, и достаточно легкого толчка, чтобы он полетел в воду. Если не расплющит между бортами, агенты возьмутся его спасать, поднимется возня — и в неразберихе можно пуститься наутек.

«Эх, стоит ли об этом!» — одернул себя Крутилин и иронически усмехнулся.

Рыбацкая моторка вынырнула из темноты. Расстояние уменьшалось с каждой секундой. Крутилин повернул голову и увидел командира. Тот поднял руку и что-то прокричал. Его слова заглушил шум двигателей. Но все было ясно и без слов.

Старший лейтенант Перов замешкался всего на какую-то долю секунды, но этого оказалось достаточно, чтобы упустить возможность для прыжка. Он увидел, как Крутилин летит над волнами, однако тут сноп света от прожектора соскользнул в пустынное море, и ночь поглотила лодку. Избегая столкновения с рыбаками, командир успел отвернуть, прыгать было уже поздно. Перов стиснул кулаки. Чего бы только он не дал, чтобы оказаться рядом с товарищем!

«Держись, друг! Еще несколько минут», — твердил про себя, лихорадочно высчитывая, сколько времени потребуется на циркуляцию.

Перов старался ни о чем не думать, но нервы были напряжены. Казалось, катер не слушается руля, — прошла целая вечность с тех пор, как фигура Крутилина исчезла во тьме. Что он может там сделать один против пятерых?! Может, он уже лежит в крови… Старшему лейтенанту все почему-то представлялось в черном свете.

А Берзлапа эти мгновения думал не о товарище, а о себе. Неужели и в следующий раз ему не удастся заставить себя прыгнуть? Ноги его были словно прикованы к палубе, а руки приварены к планширу. Где взять силу, чтобы оторвать их? Многого он не знал до тех пор, пока не попал на флот. Он научился стоять у штурвала, влезать на мачту, ориентироваться по звездам, стрелять. Но прыгать в бездну его никто не учил.

Герберт не считал себя героем, но знал, что он не трус. Он не страшился открытого боя, не отступал перед опасностью. Он и теперь был согласен схватиться один против двух, если б только они находились рядом, на этой скользкой палубе. Но броситься с завязанными глазами в темный водоворот… Нет, этого он не мог.

…Наконец-то! Скользя по воде, рука прожектора схватила моторку и больше не отпускала ее. Хоть свет этот был неверен и смутен, старший лейтенант Перов ясно разглядел шесть фигур — ничего не произошло. Вновь обретая хладнокровие, он подумал о третьем товарище. Что делается с Берзлапой? Он оглядел его и понял, что парню нужна поддержка. Исчезли последние сомнения. Перов снова превратился в офицера, всегда подающего пример подчиненным.

Взглядом опытного спортсмена он спокойно оценил ситуацию. Волна подняла катер и несла прямо к лодке. Сейчас! Перов положил руку на плечо Берзлапы и прыгнул сам… А через мгновенье уже летел над водой и Берзлапа…

— Полный назад! — приказал командир катера.

Механик перекинул рычаг реверса, моторы застонали, винты вздыбили воду.

Закубенко лег на параллельный курс, отдал штурвал Дзигутарову и взял в руки прожектор. Главное, не выпустить объект из полосы света. «Объект»… Командир усмехнулся. Если он снова способен думать в уставных терминах, значит, опасность миновала.

В самом деле, на лодке все шло как при обычной проверке. Вот старшему лейтенанту подали какую-то бумагу — очевидно, судовую роль. Перов внимательно изучал ее, вертел и так и эдак.

— Молодец! — издали похвалил друга Олег Закубенко и пояснил механику: — Проверяет подлинность печати. От сырости порой расплывается, сам черт не разберет.

Дальнейшее тоже не внушало опасений. Рыбаки по очереди подходили к старшему лейтенанту, показывали паспорта. Первый, второй, третий… Еще двое. Надо подумать о том, как доставить ребят обратно на катер.

Командир отвернулся, ища глазами боцмана, чтобы отдать распоряжение приготовить концы, как вдруг его охватила странная тревога. Закубенко быстро повернул голову и не поверил своим глазам — очертания моторной лодки и людей медленно исчезали, сливались с темнотой.

Прошло несколько мгновений, прежде чем командир сообразил, что беда случилась не в моторной лодке, а на катере. Погас большой прожектор.

Рядом хлопнул выстрел. Закубенко быстро обернулся и увидел Варшавского. В его поднятой руке еще дымилась ракетница.

— Чтобы не волновались, — спокойно сказал Варшавский.

Ракета достигла высшей точки. Над морем разлился ослепительно белый свет. Такой яркий, что сверкнули звездочки на погонах старшего лейтенанта Перова и металлические зубы во рту улыбавшегося Крутилина. Они помахали руками — все в полном порядке.

Бенгальский огонь коснулся моря, и снова упал черный занавес, неумолимо отделив катер от моторной лодки. Ориентироваться можно было только по слабому миганию карманных фонарей.

Вдруг они запрыгали, как испуганные светлячки, заметались вверх, вниз. Сквозь завывание ветра долетел еле слышный крик, повторился громче — и вот он у самого борта катера.

— Ракету, Варшавский! Скорей, черт возьми! — прокричал командир. Но старшего лейтенанта Варшавского на мостике уже не было. Сорвав с переборки спасательный круг, он бросился вниз, перепрыгнул через планшир и исчез за бортом.

VII

— Куда вас несет в такую погоду? — спросил Крутилин, качаясь в лодке. — Сегодня ведь не последний день месяца, когда хоть умри, а выполни план!

— Завтра в артели свадьба, — высунув голову из моторной будки, прокричал стоявший у румпеля рыбак. Это был крупный мужчина средних лет, вероятно капитан лодки. Крутилин вспомнил, что уже встречался с ним в море. — А в таких случаях без угрей не обойтись. Парочка лососей тоже не помешала бы, как ты думаешь?

Что-то в его тоне Крутилину не понравилось. Если намечается свадьба, вопрос исчерпан, чего же тут еще разговаривать. Он не мог еще себе объяснить, в чем тут дело, но не прекратил разговора. Пусть выскажется. Только глухонемой никогда ничего не выбалтывает…

— И только за этим вы собрались в гости к Нептуну?

— Ишь напугал! — капитан пожал плечами. — Видали волну и посолидней.

В самом деле, у моторной лодки была большая осадка. Она легко выходила на волну, а высокие борта хорошо защищали от брызг. К тому же здесь, неподалеку от берега, было спокойней, чем в открытом море. Только теперь Крутилин сообразил, что от холодного душа на палубе он вымок, как вытащенный из воды щенок. Он повел плечами от холода и пододвинулся к моторной будке, откуда шел поток теплого воздуха.

— Не мешало бы по маленькой, — послышался рядом вежливый голос. — Примите вовнутрь, пока не поздно. Иначе заработаете воспаление легких.

Мужчина в брезентовом плаще протянул Крутилину едва початую бутылку коньяка. Он был одних лет с капитаном и, как заметил Крутилин, чем-то похож на него. Тот же великанский рост, такие же квадратные плечи, такие же льняные волосы и выдающийся вперед подбородок. Только глаза, полуприкрытые нависшими веками, казались темнее и меньше. Но сомнений не было — это близкие родственники. Странно, однако, что за два года службы Крутилин в этих краях его ни разу не видел. Не менее странным показалось ему и предложение выпить. Рыбаки для этого слишком хорошо знают пограничников.

Крутилин отрицательно покачал головой и еще раз поглядел на незнакомца, словно думал получить ответ на свои вопросы. Но тот отвернулся, ослепленный прожектором.

Теперь прыгать нужно было не ему, и Крутилин нервничал. Чего они там копаются? Опять проспят выгодный момент! И чего это они держатся за руки, как парочка влюбленных, которые собираются прыгать через костер?

Берзлапа до лодки не допрыгнет, слабо оттолкнулся. Крутилин это сразу понял, перегнулся за борт, схватил товарища за пояс и резко потянул на себя. Ноги Берзлапы попали в воду, но в общем обошлось — он был цел и невредим.

Берзлапа чувствовал себя пустым, как выжатый лимон. Никто не поздравил его, не похвалил за храбрость. Даже не спросил, не ушибся ли он. Но ему самому неудержимо хотелось говорить, рассказывать о своих переживаниях, хотелось действовать — наружу рвались побежденные страхи и удовлетворение сделанным. Сейчас Герберту вовсе не было безразлично, что думают о нем товарищи. Этим прыжком он доказал себе, что он — настоящий моряк, и жаждал услышать это от других.

— Обратно я буду прыгать первым, можно, товарищ старший лейтенант?

У Перова вертелся на языке язвительный ответ, но в последний момент он сдержался.

— Хорошо, Берзлапа! — Старший лейтенант Перов даже хлопнул Берзлапу по плечу. — Передайте Крутилину, чтобы он обыскал лодку, и принесите мне документы.

Крутилин быстро справился со своей задачей. В такой лодке даже мышь не спрячешь, не то что человека. Осветив фонарем моторную будку и перебрав наваленные кучей снасти, он подошел к поместившемуся на носу старшему лейтенанту.

— Ничего подозрительного пока найти не удалось.

Перов удивленно оторвал взгляд от документов. Что стряслось с людьми? Даже такой старый пограничник, как Крутилин, вместо того чтобы доложить коротко и четко, как положено по уставу, начал разговаривать другим языком.

И чего это он так подмигивает, словно заговорщик из немого фильма? Старший лейтенант вздохнул:

— Ну и что там у вас?

— Разрешите мне взглянуть на судовую роль.

— Печать настоящая, подпись Кузманова также, узнаю его каракули, — сказал Перов и неохотно протянул Крутилину документы. — Вот отметка о выходе в море. Помечена сегодняшним числом, — не без иронии добавил он.

Крутилин мрачно изучал роль.

— Да, все совпадает. И ничего не приписано… Только обычно мережи для угрей осматривают втроем… Кому нужны два лишних человека, это же не увеселительная прогулка?

Старший лейтенант рассердился:

— Может быть, так безопаснее, откуда я знаю…

Крутилин молчал. Было ясно, что он не согласен с Перовым.

— Что же ты предлагаешь? Может, оставить тебя в лодке, чтобы ты научил их ловить угрей?

Но Крутилин не обиделся.

— Вон этому я наверняка дам пять очков вперед даже на угрях, — он незаметно указал на мужчину, который предлагал ему коньяк. — Это не рыбак, поверьте мне, товарищ старший лейтенант! Посмотрите на его руки. Они не нюхали морской воды.

— Вот что, — сказал Перов, — пусть подходят с паспортами по одному. Этого оставь напоследок, пусть поволнуется.

Минуту спустя старший лейтенант уже жалел о том, что устроил весь этот спектакль. Капитан развеял подозрения Крутилина — это действительно была несколько необычная поездка. В поселке уже собирались на свадьбу, все хотят помочь, ведь женится лучший бригадир артели. Вот будущий тесть и вызвался своими руками достать для свадебного стола жирных осенних угрей. Капитан указал на фамилию, которая стояла в роли второй:

— Начальник колхозной механической мастерской. Это моторист, следующий — матрос, — его палец скользил все ниже и остановился у последней записи: — Мой брат. Вчера приехал из города и захотел хлебнуть морского воздуха.

Все оказалось очень просто. Как это ему самому раньше не пришло в голову? Тут же черным по белому выведена та же фамилия и отчество, тот же год рождения — 1919-й. «Наверное, близнецы?» — хотел было спросить Перов, но вопрос застрял у него в горле. Лодка внезапно погрузилась в темноту.

«На катере испортился прожектор», — сообразил Берзлапа и направил свет своего фонаря на рыбаков.

«Надо кончать всю эту церемонию, вернуться на катер и идти прямиком в порт», — подумал Перов и раздраженно крикнул:

— Следующий! Быстрее!

Перелистав паспорт капитанского брата, он уже собирался вернуть его владельцу, как снова вспомнил о близнецах. Обычно их видят вместе только в детстве, позже жизненные пути расходятся, иной раз пропадает даже внешнее сходство. Этих мужчин, например, было трудно назвать близнецами. Один казался жестоким, голубые глаза его глядели одновременно и хитро и трусливо.

— Минуточку!

Старший лейтенант взял паспорт и перелистал его снова.

«Родился 7 марта 1919 года. Значит, он старше брата, который родился в июне… Постой, постой, что за ерунда, с каких пор это у одной и той же матери через три месяца может родиться второй сын?»

— Послушайте! — гневно заговорил Перов, но тут же получил сильный удар под ложечку и рухнул на дно лодки.

Лодка накренилась, зачерпнула воду.

— Стой! — крикнул Берзлапа. — Руки вверх!

Но мужчина успел сорвать плащ и прыгнуть в море. Через секунду за ним прыгнул Крутилин.

События развивались столь молниеносно, что, прежде чем Герберт пришел в себя и повернул руль, лодка успела отойти на порядочное расстояние. Ориентироваться он мог теперь только на крик, который еле слышно долетал из темноты.

Крутилин действовал инстинктивно. Вынырнув на поверхность, он сперва надул спасательный жилет и только тогда попытался рассудить, что к чему: незнакомец должен находиться где-то поблизости, надо позвать ребят, иначе катер проскочит мимо и нарушитель уплывет или утонет.

— Сюда! — крикнул Виктор что было мочи и, заметив ходовые огни катера, еще раз попытался перекричать рев волн.

Железные пальцы стиснули его шею и начали душить. Его зов услышали не товарищи, а враг. Крутилин отчаянно размахивал руками. Напрасно! Враг держался за спиной и легко увертывался от схватки. Он сжимал его шею и давил голову книзу, под воду. Силы Виктора иссякали, но ум продолжал лихорадочно искать спасения. «Надо спустить жилет, тогда освободишься». И пальцы тут же выдернули пробку.

С резким шипением вырвался воздух, тело стало тяжелым, он пошел ко дну, увлекая за собой врага. И тотчас разжались тиски на его шее.

Виктор выплыл, чтобы схватить нарушителя за ногу, и не удивился, нащупав резиновый ласт. Вот почему он так хорошо плавал! Но одно Крутилин знал твердо: он скорее даст убить себя, чем отпустит нарушителя границы.

— Отзовись! Где ты? — неожиданно послышалось вблизи.

Крутилин ответил, и через мгновение Варшавский был рядом. Но даже вдвоем им не удалось справиться с врагом. Пришлось окунуть его голову под воду и держать до тех пор, пока он не потерял сознание.

…Отыскав место, где влага просочилась через изоляцию и вызвала короткое замыкание, механик быстра починил прожектор. Пловцов нашли и подняли на борт. Варшавский шел сам. Крутилина пришлось поддерживать, незнакомца — нести.

— Дьявольски хороший пловец, — возбужденно рассказывал Крутилин. — Представьте себе, по такой волне без жилета, только с одними ластами, а держится на поверхности, как пробка!

В кубрик вошел командир. Он уже связался с берегом. Услышав последние слова Крутилина, Закубенко усмехнулся:

— Мне предложили его раздеть, тогда, говорят, секрет раскроется.

Под костюмом у нарушителя границы оказалась тонкая синтетическая одежда, напоминающая теплое охотничье белье. На поясе был пришит мешочек с белым химическим веществом.

— Последнее изобретение, — пояснил командир. — При соприкосновении с водой этот состав превращает комбинезон в водонепроницаемый спасательный жилет, получше любого пробкового пояса. И вообще, товарищи, могу вас поздравить. Вы поймали важную птицу!

— Неужели он думал на этой посудине драпануть за границу? — спросил боцман, не в силах оторвать взгляд от удобного спасательного костюма.

Олег Закубенко ответил:

— Есть основание полагать, что рыбаки о его намерениях и понятия не имели. Уже вторую ночь подряд у кромки границы в нейтральных водах находится неизвестная подводная лодка. В таком одеянии не страшно выпасть за борт, притвориться утопленником и преспокойно ждать, когда тебя выловят… Ну, завтра он расскажет, как все это было организовано.

Оставив внизу для охраны задержанного двух моряков, командир вернулся на мостик. Надо было взять на буксир моторную лодку и следовать в залив, к причалу порта.

VIII

Утро занялось солнечное. Было трудно себе представить, что в открытом море бушует шторм. Пришвартованный в конце мола, дремал сторожевой катер. Но пистолет на поясе вахтенного как бы подчеркивал, что катер все еще в боевой готовности. Рядом стояла моторка, ничем не отличавшаяся от обычных рыбацких лодок. О событиях минувшей ночи напоминали лишь мрачные, разговоры рыбаков.

— Откуда мне знать, что он не мой брат? — оправдывался капитан. — Паул ведь удрал вместе с фрицами. Двадцать лет я его не видал. А этот так здорово знал всех родственников. И паспорт показал…

— И ты даже не заметил, что он родился только на три месяца раньше тебя?

— Вся штука в том, что у него дата правильная, — с вымученной улыбкой проговорил капитан. — В таких деталях заморские господа не ошибаются. Напутано в паспорте у меня — приходские книги сгорели, волостной писарь приписал лишние месяцы. А потом лень было исправлять ошибку — скорее, мол, получишь пенсию…

— Пропала свадьба! — отец невесты печально покачал головой. — Слушай, Петер, попроси командира сообщить домой, что мы живы.

Капитан поднялся и грузной походкой подошел к Закубенко, который, склонившись над удочкой, грелся на солнце.

— Зря потеешь, начальник, — грубовато пошутил он. — Выпусти нас в море, и через час доставим два ящика с рыбой.

— Придется немного посидеть на берегу, — серьезно ответил командир. — Пока все выяснится…

— Тогда позвони мамашам, чтобы не волновались.

— Это надо просить у них, — Закубенко поднял палец к небу, в его синеве обозначились контуры огромной стрекозы.

Через миг до них долетел рокот мотора, и рыбак понял, что командир имел в виду пассажиров вертолета, а не всевышнего, к которому с детских лет не обращался ни с просьбой, ни с жалобой.

Вертолет снизился чуть не до мачты катера. Кто-то помахал рукой, затем машина затрещала с прежней силой и исчезла за сосновым лесом. Лишь час спустя, когда вся команда собралась на палубе, в тишине раздался шум мотора, и через минуту газик затормозил на берегу.

— Совсем не экономят бензин, — проворчал Варшавский. И вдруг широко раскрыл глаза. — Наташа!

Стройная светловолосая женщина выскочила из кабины и, не оглядываясь, побежала по истлевшим доскам мола. У катера она увидела растерянную улыбку Варшавского и, прижав руки к груди, остановилась, внезапно обессилев.

— Игорь, дорогой! — прошептала она. — Мне рассказали…

В следующее мгновение ее голова уже, лежала на груди мужа, и Лудзан не понимал, плакала она от счастья или от угрызений совести.

— Познакомьтесь, Антон, — сказал Варшавский. — Моя жена!

— Вы здесь впервые? — Наташа приветливо улыбнулась. — Тогда вам обязательно нужно поехать с нами завтракать! Командир не будет возражать, катер задержится еще несколько часов. Пойдемте. Игорь! Мне так много надо тебе рассказать. Я покажу тебе, как устроила квартиру на зиму. Ты же целую вечность не был дома. — Она потянула мужа к машине. — За покупками заедем потом.

Лудзан чувствовал себя неловко. После всего, что он слышал ночью, ему, наверное, не следовало ехать. Варшавский небось теперь жалеет, что разболтал чужому человеку семейные тайны.

Но гостеприимство хозяев было неподдельным. Жена Варшавского накрыла праздничный стол.

— К нам так редко заглядывают гости! — говорила Наташа с радостным оживлением. — Для меня это настоящий праздник.

В двухкомнатной квартире было только самое необходимое — это как-то не вязалось с тем представлением о Наташе, которое механик составил себе по рассказу Варшавского. Будто угадав его мысли, старший лейтенант похвалил жену:

— Смотри, что Наташа успела, пока меня не было: всю мебель переставила. Сначала мне даже почудилось, что я ошибся адресом.

Завтрак проходил непринужденно. Разговор снова и снова возвращался к событиям прошлой ночи. Казалось, Наташа готова без конца слушать о смелом прыжке мужа и, гладя его руки, ужасаться пережитой им опасности.

— Теперь мужчины посидят на крыльце и покурят, — отодвинув тарелку, предложил Варшавский. — Извини, но мы должны поговорить о работе.

Наташа удивленно взглянула на мужа — никогда раньше Игорь не разговаривал с ней таким строгим тоном, и впервые в жизни она повиновалась без возражений.

Какое-то время мужчины сидели молча.

Шум сосен мешался с шорохом прибоя, было трудно начать разговор.

— Я должен тебе все объяснить, — сказал наконец Варшавский. Лудзан хотел было возразить, но начальник поста остановил его. — Видишь ли, в каждой повести когда-то приходится ставить точку. Если не ошибаюсь, я обещал, что ты увидишь последний акт. Так вот, теперь жизнь уготовила для моей семейной драмы счастливый конец. Я рад, что именно ты узнал об этом первым, и не стану ничего приукрашивать. После моего отъезда она, разумеется, тут же пожалела, что не поехала со мной в город. Отправилась в библиотеку. Там был такой беспорядок, что у нее глаза полезли на лоб. Учебники, журналы, политические брошюры, художественная литература — все валялось в шкафах вперемешку, как попало, а каталога и вовсе не оказалось. Душа библиотекаря не выдержала. Засучив рукава, Наташа принялась за работу. А Великанов, старшина-сверхсрочник, стал одного за другим присылать матросов, чтоб обменять книги — пусть, дескать, им тоже будет польза от неожиданного гостя.

На следующее утро старшина позвонил и попросил Наташу снова прийти на пост. Нужно было решить важную проблему, и поскольку начальник уехал, то, может быть, она будет столь любезна… Словом, проблема заключалась в том, что делать с только что собранными грибами: мариновать их или сушить. Узнав об этом, Наташа почувствовала себя несколько разочарованной, однако в совете не отказала. Зато с большим удовольствием согласилась вместе со всеми подготовить вечер к Октябрьскому празднику. Тут же возникла идея не ограничиваться на сей раз чтением стихов и сольным пением, а поставить какую-нибудь одноактную пьеску, которую потом можно было бы показать в других клубах. Надо признаться, что именно возможность поехать куда-нибудь на гастроли больше всего воодушевила Наташу. Но вскоре ее увлекли сами репетиции, шитье костюмов. Постепенно рассеялись подозрения, что старшина действовал по моему поручению и выдумал все это, чтобы только не дать ей уехать с острова.

Одним словом, произошло чудо, на которое я так надеялся: Наташа включилась в жизнь нашего коллектива и превратилась из пленницы в хозяйку острова. Не хватало только последней капли, чтобы она почувствовала себя здесь действительно незаменимой. На помощь пришел случай. Поздно вечером снова позвонил старшина: не может ли Наташа срочно прийти на пост? Заболел санитар Тимур — вероятно, воспаление легких — и несколько часов уже лежит в горячке.

Она пошла. В медицине Наташа понимает ровно столько, сколько ее научили на каких-то общественных курсах медсестер. Но женщина остается женщиной — она всегда сумеет сварить какой-нибудь чаек из липового цвета, хорошо поставить компресс. Тимур был весь красный, в испарине. Он метался в постели, словно его преследовали кошмары. Почувствовав на лбу прохладные пальцы Наташи, парень вдруг успокоился, на губах появилось что-то похожее на улыбку. Он схватил ее руку и пробормотал: «Мама!»

Потом повернулся на бок и ровно задышал. Этого слова оказалось достаточно, чтобы все стало на свое место.

Прошло всего несколько дней, а Наташа многое успела. Во всех помещениях поста теперь цветы, библиотеку узнать нельзя.

А сегодня пришла самая радостная весть. Начальник политотдела связался с Ленинградом — Наташа принята в университет.

IX

Никогда еще командир катера капитан-лейтенант Закубенко и его помощник старший лейтенант Перов не чувствовали такого удовлетворения службой. Задание выполнено, нарушитель границы задержан и официально передан следователям.

Из машинного отделения доносился стук металлических предметов — там по указанию нового механика мотористы вели технический осмотр. На палубе тоже работали — боцман Рогов распорядился надраить все «медяшки» и покрасить надстройку. Командир и помощник ни словом не обмолвились о пережитом — настоящим морякам не подобает показывать свои чувства.

В дверь постучали.

— Войдите!

— Радиограмма из штаба, товарищ командир, — доложил радист. И, не пытаясь скрыть радость, добавил: — Благодарность за образцовое выполнение боевого задания… Пригласить Крутилина?

Вошел Крутилин. Гладко выбритый, тщательно причесанный, будто только что проснувшийся после здорового восьмичасового сна.

— Вам оказывают большое доверие, Крутилин, — торжественно сказал командир. — Предлагают остаться на сверхсрочной службе.

— Спасибо, товарищ командир, сам собирался подать рапорт. Только не смел вам сказать после того несчастного случая…

— А теперь? — сурово спросил командир.

— Разрешите, товарищ капитан-лейтенант. — Крутилин вынул из кармана вчетверо сложенный лист бумаги. — Я тут написал рапорт и прошу его передать по назначению. Если все же сочтут, что я могу здесь быть полезным, постараюсь оправдать доверие.

Только он вышел, как в дверь снова постучали. Вошел майор — брюнет лет тридцати, с удивительно голубыми глазами. Его пухлые губы расплылись в добродушной усмешке.

— Вот-вот лопнете от любопытства, не так ли? — И, не дождавшись ответа, майор продолжал: — Всего раскрывать пока, конечно, нельзя, но кое-что могу сообщить. Хотя бы то, почему в эту штормовую ночь вы не получили приказа укрыться в заливе. Мы предупредили комдива, что возможна попытка перехода границы, и просили удвоить бдительность.

— А как же вы узнали, что это иностранный агент? — наивно спросил Перов.

Командир был убежден, что майор сошлется на служебные тайны и не ответит. Однако случилось непредвиденное — майор закурил и сказал:

— Это длинная история, но вам было бы полезно услышать ее во всех подробностях. Не сердитесь, если она покажется вам нарочито поучительной, — пусть молодые матросы получат представление о наших лучших помощниках, честных советских патриотах, без которых охрана рубежа была бы гораздо более сложной задачей… Но прежде всего несколько слов о человеке, которого вы задержали. Это агент, засланный к нам с фальшивыми документами репатрианта. Ему было поручено устроиться на работу в пограничном городе, посылать информацию шпионского характера и в случае необходимости оказывать помощь нарушителям границы. В последние дни у него начала гореть земля под ногами. Неделю назад мы перехватили его шифрованную радиограмму, в которой он предупредил, чтобы ждали его с важными сообщениями и фотографиями. Передача не повторилась. Поэтому запеленговать станцию и поймать его с вещественными доказательствами не удалось. Благодаря вам «птичка» теперь у нас в руках. Я даже не сказал бы, что он очень огорчен. Передача была чистым блефом. Он ехал с пустыми руками, грубо говоря, спасал свою шкуру. А за это там не платят долларами и не гладят по головке… Хочу поскорее управиться с рыбаками и отпустить их восвояси. Говорят, в поселке комсомольская свадьба.

— Значит, вам действительно кажется, что они не виновны? — спросил Перов. В глубине души он все еще не мог себе простить, что едва не дал обвести себя вокруг пальца.

— Похоже на это… Капитан, конечно, поступил легкомысленно, но что будешь делать, если тебе показывают письмо от матери.

— От матери? — переспросил командир.

— Да, от матери. Двадцать лет назад она сбежала в Швецию. Я это письмо читал, — поморщился майор. — Отвратительнее сочинение. Вспоминает, как нянчила сыновей, как первый раз проводила их в школу. Интересуется внуками. Представляете, такая сентиментальность после двадцатилетнего молчания! Почерк ее — сынок готов в этом поклясться, — но написано явно под диктовку. Его настоящий брат приказал долго жить в бою на Одере, и для подставного лица подобрали человека, очень похожего — понадобился дополнительный документ ко всем их фальшивкам — это письмо.

— И родная мать согласилась на такую подлость?

Закубенко все еще не верилось.

Майор помолчал и когда заговорил, голос его звучал глухо, в нем слышалось глубокое огорчение.

— Мать… Мы иногда употребляем это слово, забывая о его истинном содержании. Мать не просто женщина, родившая ребенка. Это звание, которое нужно заслужить. Моя биография вам знакома? Тогда слушайте, только предупреждаю вас: рассказ будет длинный, так сказать, от Адама до наших дней.

Когда отца перевели сюда начальником береговой пограничной заставы, мне еще не было полных девяти лет. Толе было три, а младший брат только что родился. Насколько помню, отец был честный и простой человек. Часто к нам заходила соседка тетя Анна. Ее муж дядя Крист в погожие дни брал нас с собою в море. Он рассказывал нам о своей матросской жизни на паруснике, о брате Фрице, латышском красном стрелке, которого немцы расстреляли в девятнадцатом году, научил обращаться с веслами, чинить сети. Тетушка Анна нас тоже не баловала, она относилась к нам так же, как к своему Иманту. Мы вместе с ним пилили дрова, и после этого молоко с медом казалось особенно вкусным.

Началась война. Мы уже целую неделю жили у тети Анны, потому что мать лежала в больнице. Уж не помню, чем она болела, да это и не имеет значения. Через несколько дней прибежал старшина, велел дяде Кристу запрячь лошадь и везти нас на станцию. Отец будто бы поехал в больницу и будет нас встречать. Тетушка Анна проводила нас в дорогу, дала корзину с продуктами, поцеловала, даже прослезилась. Дядя Крист все восемнадцать километров только и говорил: «Скоро встретимся. Не горюйте!» На станции мы просидели до вечера, видели, как отошел последний эшелон с женщинами и детьми. Дядя Крист отправился в больницу и вернулся мрачный, неразговорчивый, всю обратную дорогу гнал лошадь рысью, так что круп ее покрылся мылом. Мы ни о чем не спрашивали и даже как следует не волновались, ведь в низенькой, прокопченной рыбацкой хижине мы чувствовали себя как дома. Прошло еще несколько дней — от родителей ни слуху ни духу. Говорили, что застава, где служил отец, была окружена фашистами, что мы уже отрезаны от России.

Дядя Крист снова запряг лошадь и уехал в больницу за матерью. Я и сейчас вижу его возвращение. Он вошел в комнату, сел за стол, отрезал ломоть черного хлеба, выудил из банки соленую салаку, съел и только после этого заговорил:

— Теперь, мать, у нас трое сыновей.

Никогда больше об этом в семье не говорилось, никогда я не слышал ни слова упрека, а ведь у них в такое голодное время прибавилось два лишних рта. Никогда ни слова жалобы, а ведь им пришлось хлебнуть немало горя из-за «отпрысков коммуниста», как нас называли в семьях полицаев. Одного лишь тетя Анна так и не позволила ни Толе, ни мне — звать ее мамой.

— Не кощунствуй, сынок, — строго говорила она. — Придет день, и родная мать еще приедет за вами.

Только позже мы узнали, что этого никогда не будет.

Тогда мы вообще старались не говорить о матери. Своих забот было достаточно — полицаи и немцы не давали покоя. Оккупанты присылали извещения, исполнительные листы, приезжали сами. Один раз даже посадили в машину, чтобы отправить в Ирлаву, в колонию малолетних преступников. Толя тихо плакал, а я орал, как недорезанный:

— Тетя Анна, не отдавай нас!

И она не отдала. Простая жена рыбака стала нашим бесстрашным ангелом-хранителем. В минуту опасности она прятала нас в картофельной яме, давала взятки волостному писарю, собирала всевозможные справки.

Пришла осень. Дети соседей собирались в школу. Имант тоже уложил свою сумку. Только меня не хотели принимать, хотя я уже свободно говорил по-латышски. Где это слыхано, чтобы «красный» сидел в одном классе с сыновьями и дочерьми хозяев? Казалось бы, не стоит ломать из-за этого копья. Но тетя Анна хотела не только спасти нам жизнь. Она твердо решила сделать нас людьми образованными и не желала упускать даже того, что могла нам дать школа при оккупантах. Дядя Крист рассуждал так же. Он надел свой единственный черный воскресный костюм и поехал в город искать правду. Наверное, ему удалось заговорить зубы какому-нибудь гебитскомиссару, потому что спустя несколько дней я начал ходить в школу.

Нет смысла рассказывать обо всех наших невзгодах. Их было так много, что и вспоминать неохота. Никаких выдающихся подвигов наши приемные родители не совершали. Они не боролись с оккупантами с оружием в руках. Но и спину перед ними не гнули и ни совести, ни рук своих не запятнали, а это порой было не менее трудно… Последние месяцы мы жили в лесу, чтобы немцы перед отступлением не увезли нас в свой фатерланд. После войны дядя Крист вступил в рыбацкий колхоз, а я продолжал учиться. Жизнь вошла в нормальную колею.

Теперь я знаю, что за все, чего я в своей жизни добился, я должен благодарить простую рыбацкую семью, которая меня воспитала. И неудивительно, что, прежде чем жениться, я привел свою невесту к тете Анне. И когда она, глубоко заглянув в глаза моей Марине, сказала: «Верю, Володя, что ты будешь счастлив!» — я знал, что ее слова сбудутся. Своего сына я назвал Кристом. Толя, он теперь летчик, свою дочь назвал Анной. — Майор зажег давно погасшую папиросу и поверх огонька задумчиво посмотрел на собеседников: — Для чего я вам все это рассказывал?.. Да, человеку надо верить, но эта вера должна опираться не только на кровное родство. Года два назад ко мне пришел паренек, которого никогда раньше не видел, и положил на стол скомканный тетрадный листок. «Володя, если можешь, помоги устроиться на работу», — писала тетя Анна. И больше ничего. Не было ни числа, ни подписи. Но я этой записочке верил больше, чем гербовой бумаге с девятью печатями. И за свою рекомендацию мне не пришлось краснеть. Тетя Анна могла дать человеку безошибочную характеристику. В сущности, она первая навела и на след пойманного вами агента.

Я приехал их навестить. За ужином дядя Крист, как всегда, молчал, мучительно борясь с одышкой, а тетя Анна выкладывала мне последние поселковые новости. Сперва рассказала о семье Иманта, потом об уловах трески, которые рыбаки артели взяли новыми тралами. Она не скупилась на похвалу новому бригадиру, который ввел этот способ лова. А затем, преодолев свою неприязнь к сплетням, коснулась новости, которая произвела сенсацию среди всех окрестных женщин:

— Пропащий Паулис вернулся из Швеции, поселился в районном центре, но время от времени приезжает к брату в гости. Кое-кто восторгается его заграничным размахом — простую водку в рот не берет, пьет только коньяк. А мне он не по душе. Вынюхивает что-то на берегу, ко всем пристает с глупыми вопросами. Когда мужчины тянут невод, он всегда тут как тут, но рук из карманов не вынимает, словно и забыл, как рыбачат. Трещит себе без умолку. О каждой тетке в поселке, живой или мертвой, знает больше, чем я, которая здесь родилась и умереть собираюсь. Говорит — как по церковной книге читает. Противная рожа, поверь мне!

Честно говоря, я тогда слушал ее вполуха. А когда получил сообщение, что этот человек пытается у жителей выудить сведения об охране границы, вспомнил слова тети Анны. Мы запросили информацию. Паспорт у него оказался настоящий, выдан в Риге на основе репатриационных документов. Поведение, правда, сомнительное, однако всегда в пределах закона. Перехваченная радиопередача тоже не была прямым доказательством. Ясно, что аппаратуру он где-то зарыл. А тут мы узнали, что он приехал в поселок на свадьбу и хочет вместе с братом осмотреть мережи для угрей, которые поставлены в самом отдаленном квадрате. Подозрения, казалось, подтверждаются. Поэтому мы и предупредили моряков. Ну, а о дальнейшем вам все известно. Капитану моторной лодки не хватило опыта и знания людей. Но я не хочу, чтобы он страдал за грехи своей матери. — Майор загасил папиросу и встал. — Крутилина и Берзлапу возьму с собой к рыбакам, чтобы восстановить полную картину происшествия.

Виктора застали на палубе. Устроившись на солнышке, он красил свой старый чемодан: крышку и днище чернью, металлические уголки — красным суриком. Рядом с видом знатока стоял боцман и не скупился на советы, но чувствовалось, что больше всего волнует его количество израсходованной краски.

Берзлапы поблизости не оказалось.

— Вместе с Дзигутаровым пошел купаться, — доложил боцман. — Позвать?

Командир отмахнулся: как-нибудь найдем сами. Хотелось малость поразмяться после долгой беседы в каюте.

Кусты скрывали купающихся, но их голоса были отлично слышны.

— Странное ты создание, — судя по акценту, это был Берзлапа. — Плаваешь как рыба, а на катере…

Дзигутаров не дал другу закончить фразу.

— Оставь, Герберт. Все это сдано в архив. С сегодняшнего дня в моей жизни начинается новый этап. Заглавие: «Григол — покоритель мирового океана…» — Его голос стал серьезным. — Теперь я понимаю, в чем была моя беда: я все время старался вслушаться в себя, анализировал свои ощущения, вглядывался в картины природы, воображал, как я ее опишу в рифмах. А море не терпит, когда ему отдают только половину души. Если когда-нибудь я буду писать стихи, то как моряк, а не как поэт. И возможно, тогда у меня будут стихи, которые стоит почитать.

Майор потянул командира за рукав.

— Пока обойдусь без них, — прошептал он. — Когда вернутся, пришлите.

— Но второй — это же Берзлапа, — тихо отозвался командир.

— Он сейчас нужнее другу. Большое счастье, когда рядом человек, которому можешь доверить самые сокровенные чувства и мысли.

…Возвращаясь с поста, Лудзан еще издали услышал рокот мотора: «Разогревают дизеля. И опять без меня». Но рассердиться по-настоящему ему не удалось. Моторы пели чистым голосом, и это тоже радовало Лудзана. Значит, технический осмотр был проведен не зря. Помахав командиру рукой, Лудзан полез в машинное отделение.

Вскоре в разговорной трубе раздался его низкий голос:

— Готовы!

Не успел катер выйти из залива, как первый вал перехлестнул палубу.

Снова начался поединок с морем. Герберт, широко расставив ноги, уверенно стоял на мостике и только посмеивался про, себя.

А Дзигутаров лежал на койке и чувствовал себя героем дня. Катер качало так, что было трудно понять, где у тебя голова, а где ноги. И все же его одолевали приступы сонливости.

Перов, как обычно, возился в штурманской рубке. Все записи в вахтенном журнале были сделаны, но ему хотелось еще немного побыть внизу. Прошло чуть больше двенадцати часов с тех пор, как он мечтал здесь о выдающемся подвиге, который предоставил бы команде катера возможность показать себя, и вот это случилось. Старший лейтенант был рад, что его вера в команду оправдалась.

В дверях показался радист.

— С пограничного корабля сообщают: заметили буй и подняли наш якорь. Можем идти прямо в базу.

Старший лейтенант Перов определил на карте новый курс и пошел наверх. В лучах послеобеденного солнца картина моря вовсе не выглядела так устрашающе, как ночью. И волны здесь тоже были не такие, как в проливе: более ровные, без пены. Недаром оно так называлось — открытое море. На его просторах было где разгуляться волнам, набрать силу для прыжка. Ровными и глубокими были и впадины между волнами. Это выравнивало ход — катер каждый раз умещался целиком во впадине между гребнями волн. На горизонте появилась, то вздымаясь, то пропадая, темная точка. Командир приказал чуть изменить курс и взялся за бинокль. Через минуту он опустил его и крикнул Берзлапе:

— Ложись на прежний курс! Янка Заринь сигналит, — доложил он майору, — дескать, все идет как надо. Если б на каждом рыбацком боте были такие ребята, нам здесь вообще было бы нечего делать.

Майор взял бинокль.

— Однако мир все-таки тесен! — улыбнулся он. — Помните, я рассказывал о парне, которому помог устроиться на работу? Это он и есть.

— Но ведь он же служил на границе, а родом — из Валмиеры. Какое он имеет отношение к вашим приемным родителям?

— Добрые дела всегда приносят плоды! — Майор нарочно говорил громко, чтобы его услышали и Берзлапа и Крутилин. — После окончания войны соседняя погранзастава взяла шефство над стариками: провели телефон, поставили репродуктор, каждый день присылали солдата наносить воды, нарубить дров и подсобить в других тяжелых работах. Янка несколько месяцев ходил на хутор Красткалны и так хорошо там себя чувствовал, что после демобилизации не захотел уезжать. Тетя Анна одолжила ему денег на одежду и велосипед, я рекомендовал в артель, и Янка устроился на бот, начал учиться на курсах механиков. А по вечерам возвращался на хутор Красткалны, где в печке его ожидал горячий ужин. В четыре часа он вставал, тетя Анна тоже — ставила кофе и воду для бритья. Он, конечно, об этом не просил, но есть люди, которым жизнь кажется бессмысленной, если они не могут заботиться о других…

— Маяк! — доложил Крутилин и протянул руку в сторону берега, обозначившегося темной, едва заметной полоской.

Матросы переглянулись. Даже командира, который множество раз приводил свой катер к родному берегу, охватило радостное возбуждение. Хорошо возвращаться домой с сознанием, что задание выполнено с честью!

1964

Перевела В. Волковская.