– Прошло совсем немного времени после расставания с Гасаном, как мы встретили Эхинея… Это не очень интересная история: корабль встречает чудовище и либо спасается бегством, либо становится пищей. Нас проглотили целиком, и мы оказались в этом странном море. Время здесь почему-то течёт медленно, хотя снаружи прошли сотни лет. Из морских желудей никто не вылупился, а мы почти не состарились, ничего не изменилось. Мы ели существ, которых заглатывал Эхиней; вы удивитесь, узнав, скольких тюленей и акул он проглотил! Недостатка в еде у нас не было. Иногда ему попадались другие корабли. Но нас никто не искал, как вы.

Женщина-тень подошла к Святой и положила ладонь на рукоять меча. Седка узнала её по огненной коже: Халуд.

– Вы пришли вовремя, – гортанно проговорила она, точно языки пламени заплясали. – Наверное, вас послала сама судьба. Видите, твари ворочаются внутри яиц? Скоро они родятся, клянусь лампой Кашкаша!

– Всё верно. Думаю, завтра… У меня есть кое-какой опыт с вылупляющимися птицами. Желуди стали очень большими, и видно, что внутри каждого трепещет что-то чёрное. – Святая оценивающе взглянула на четверых чужаков. – Мы собирались бежать. Вы поможете нам или воспрепятствуете?

Сигрида будто подавила желание упасть на колени.

– Я сделаю всё, что смогу, госпожа.

Грог рыгнула.

– Выбора у нас нет, так?

– Ты, старая форель! – раздалось из трюма, и вскоре говорившая появилась на палубе. Это была женщина с волчьим хвостом, оленьими ляжками и яркими синими крыльями. Магадин быстрым шагом приблизилась к лохани магиры, её глаза сверкали.

– Я велела тебе привести мой корабль домой в целости и сохранности, а ты привела его сюда, чтобы разломать на кусочки? – взревела она.

– Что?! Глянь на эту банду – они меня похитили! – Грог отвернулась, взволнованная, и начала ковырять чешуйки на своём фиолетовом хвосте. – Я собиралась отвести его назад, клянусь! Но они заставили меня вернуться сюда. И разве ты не должна меня благодарить за то, что нос и корма на прежних местах? Кроме того, сложно было предполагать, что ты выживешь! А мёртвые не жалуются.

Халуд нахмурилась.

– Мы выловили её из желчи полумёртвую, но брать на борт монстров – священный долг, возложенный на нас старой Томомо… Мы записали её в команду, и теперь она одна из нас.

Магадин обняла лохматой рукой дымчатую талию джиннии.

– Приятно быть частью команды и не управлять каждым парусом в одиночку. Частью команды, а не пленницей, не девой и не грузом. Я умерла внутри кита, и меня волной вынесло на палубу рая. Это лучшая смерть, о которой можно просить, и я надеюсь ещё долго оставаться мёртвой.

Она улыбнулась и завиляла хвостом, усталые морщины на её лице разгладились.

– Теперь, когда мы все семья, – проворчал Эйвинд, – не лучше ли заняться подготовкой к тому, чтобы это чудище нас срыгнуло?

– Отличное предложение, – сказала Святая.

Через несколько часов оба корабля отбуксировали через море желчи ближе к пасти Эхинея. Эйвинд и Грог остались на борту корабля девы-бестии, а Сигрида и Седка держались пираток. Китовые усы висели в отдалении, как блестящий занавес. Было слышно, что снаружи шумит море.

– Сначала надо поднять чудище, – негромко проговорила Святая. – Халуд?

Джинния натянула тёмный изогнутый лук, так что он почти превратился в полную луну, и запалила стрелы от своего живота; потом выстрелила прямо в нёбо киточерепахи. На миг показалось, что стрела растаяла в тумане без единого звука. Но вдруг раздался негромкий стук, которому ответило эхо, и тварь, застонав от боли, начала подыматься сквозь воду, чтобы уничтожить причину неприятных ощущений.

– С чего мы взяли, что они вылупятся? – прошептала Седка, вцепившись в руку Сигриды, чтобы успокоить колотящееся сердце.

Святая, выглядевшая мрачной и счастливой одновременно, вытащила кинжал из ножен, привязанных к бедру.

– Мы не позволим им канителиться. Скорлупа должна быть достаточно тонкой, чтобы они смогли её пробить изнутри… Значит, мы можем пробить её снаружи. Добудь себе нож, девочка.

Грог крикнула Эйвинду, чтобы тот подтащил её к борту корабля, и начала разбивать желуди-яйца, бросая гарпуны. Каждое живое существо на «Непорочности» рубило, царапало, резало, разбивало яйца. Халуд касалась пальцами то одной скорлупы, то другой, и те окутывались оранжевыми язычками пламени. От болезненного треска Седку чуть не стошнило, а запах был ещё хуже – как мясо с душком. Поначалу дело шло медленно, и лишь несколько чёрных птенцов выпрыгнули из своих раковин. Но затем пасть Эхинея заполнил шелест тысяч крыльев, который удваивался и утраивался эхом, превращаясь в ревущий гром.

Первой рассмеялась Святая, её примеру последовала джинния. Они видели, и вскоре это увидели все, что огромная стая ворон поднимается из разрушенных морских желудей, шумно хлопая огромными крыльями, будто переворачивая страницы. Всё больше и больше их самостоятельно пробивали скорлупу, желая присоединиться к братьям и сёстрам. Бесчисленные крылья колотились о стену из китового уса, сводчатое нёбо и щёки темницы. Пасть заполнилась ими, словно глотком испорченного вина, и монстр от ярости взревел – от этого гортанного звука открылась бы земля.

И она действительно открылась. Сначала между челюстями Эхинея возник маленький зазор: ослепляющий луч света прорезал пространство между двумя кораблями. Луч превратился в поток, когда рот открылся шире и море ринулось внутрь, сверкая синим, серым и белым; волны ударили в борта кораблей. Команда «Непорочности» ответила слаженным радостным хором и подняла все паруса; Эйвинд в одиночку управлялся с такелажем другого корабля. Когда море вновь потекло внутрь, они оседлали волну и выехали на ней к солнцу и миру.

Вместе с ними из пасти Эхинея рванулись тысячи блестящих чёрных ворон, опережая корабли и следуя за ними, взмывая вверх и разлетаясь в стороны из пасти кита, как выдох тёмных ангелов. Хлопанье их крыльев было подобно картечи; солнечный свет заставлял их перья мерцать тёмно-фиолетовым цветом на фоне бледного неба. Монстр застонал, почти всхлипнул, и снова нырнул, а корабли устремились прочь от него, и их паруса были до отказа наполнены ветром.

Рождение закончилось так же быстро, как началось. Алый корабль и коричневый плыли вместе в ярком свете солнца, на некотором расстоянии от того места, где погрузилось чудовище; их соединяла планка, чтобы можно было проститься. Несколько нерешительных ворон кружились высоко над ними.

Солнце погружалось в море, его свет скользил по воде, разворачиваясь как перчатка и окрашивая волны в безупречный золотой цвет, будто некая дама уронила своё лучшее ожерелье в глубины. Золотой свет омыл палубу «Непорочности», и глаза Эйвинда заполнились слезами.

– Девственница была поглощена, – сказал он удивлённо, взмахом руки указав на алый корабль, – святые отправились на запад на крыльях птиц, не знавших наседки, а море… – ему стало трудно говорить, – превратилось в золото.

Эйвинд словно замерцал и закрутился, как червяк, дёргающийся на крючке, а потом исчез. На его месте стоял громадный белый медведь, из больших чёрных глаз которого текли слёзы. Его шерсть была мягкой и снежной, подсвеченной солнцем и брызгами волн. Тимберсы затрещали от внезапно увеличившегося веса. Сигрида вскрикнула и, пробежав по доске, перекинутой от алого корабля к «Поцелую ведьмы», упала на колени и коснулась его мохнатого лица.

Медведь закрыл глаза и тяжело опустил голову на колени своей возлюбленной.

– Это случилось. – Он вздохнул; его голос стал глубже и грубее, когда он снова стал собой, и был похож на рычание, а не на человечью речь. – Теперь мы можем отправиться домой. Наконец-то… Мы пойдём к торговке шкурами, и ты попросишь свою шкуру назад. Мы вернёмся в заснеженные пустоши вместе, и всё закончится.

Сигрида медленно отняла руки.

– Нет, Эйвинд. Я не могу… Я больше не Улла и снова ею не стану. Пойду с моей Госпожой, как и должна. Сиротка, медведь и дева. Ты должен найти собственный путь.

– Не бросай меня, жена-медведица! Всё, что я делал, лишь ради тебя.

Потрясённый, он поднял на неё свои ясные глаза.

– Ты делал всё для себя, чтобы снова жить той жизнью, которую считал правильной. Я не могу быть частью этой мечты… Я всё делала по наитию и из страсти, не считая сделанного ради Неё. Она – цель моего Подвига, и я не могу теперь от неё отказаться. Меня будто опять рвут на части, мои шкуры сражаются друг с другом. Но мне жаль, любовь моя: у нас нет пути назад.

Сигридва встала и погладила косматую белую голову медведя, потом наклонилась и поцеловала её; слёзы промочили шерсть насквозь. Он умолял и без толку пытался обхватить тело женщины неуклюжими лапами.

– Куда я пойду? Что я буду делать? – безнадёжно шептал он.

Сигрида покачала головой, не в силах дать ему ответ. Она перешла обратно на красный корабль, укрытый ковром из сломанных раковин. Святая обняла её, и Сигрида засияла, словно новобрачная.

– Что ж, медведь, – сказала Грог со вздохом, плеснув себе на грудь солёной воды. – Кажется, мы с тобой возвращаемся домой в одиночестве. Седка, иди-ка на борт, дитя. Хватит с меня слезливых прощаний.

Но Седка, чьи белые волосы сверкали в последних лучах солнца, отступила и оказалась в руках Сигриды.

– Я остаюсь, – сказала она неуверенно. – Мурин – не мой дом. Там для меня ничего нет. Если капитан меня примет, я назову этот корабль своей матерью и отцом. Возможно, однажды утром я проснусь и увижу, что моё тело опять обрело тёмные и розовые краски.

Девочка улыбнулась, и улыбка согрела её лицо, словно качающийся корабельный фонарь.

– Конечно, мы тебя возьмём[37],– сказала Святая. – Томми заклинала нас никогда не отказывать добровольцам. Мы – семья чудовищ, и рождение новых чудовищ – повод для радости. Нам так много надо сделать, море и прилив снова наши.

Планку отвязали, и корабли разделились, как близнецы в утробе матери. «Непорочность» пошла на запад, её паруса сверкали. Грог и Эйвинд остались на брошенном «Поцелуе ведьмы», который поворачивал на восход, в сторону от солнца, в мрачные сумерки. Магира посмотрела на медведя, стоявшего на передней палубе и смотревшего на красное пятно удаляющегося корабля; его широкие плечи опустились от горя.

– Ну хватит, милый, – сказала она с внезапной и странной нежностью. – Я отвезу тебя домой.

– Мурин и мне не дом. Но я, похоже, недостаточно чудовищен, чтобы заслужить место в море.

Грог, смущённая его скорбью, принялась изучать доски палубы.

– Тогда я отвезу тебя на север, Эйви, – просветлела она, и её голос сделался как сливочный ром. – Туда, где твой настоящий дом. Ты ведь можешь вернуться и отдохнуть со своим народом? Это уже что-то, тебе не кажется? Разве ты не соскучился по Звёздам, которые сияют над ледниками, будто тысяча свечей?

Эйвинд повернул к ней медвежью голову.

– Соскучился, – признался он.

– Тогда я правлю на север, старый медведь. И когда ты снова почувствуешь под лапами снег, мир перестанет казаться таким чёрным. По крайней мере я рискну это предположить. С вами-то как разберёшь?

Грог провела рукой по зелёным волосам.

Белый медведь осторожно прошел по палубе к её лохани и улёгся рядом. Он положил голову на деревянный край и, когда последние ленты дня размотались с неба, уснул.