– Эти девочки были умными, точно стая гиен, – сказала плетёная женщина. – Они не убили И, но вскрыли его и растёрли кости в порошок – наверное, он сиял будто осколки луны! – который, по совету Урим, поместили себе на язык. Порошок растаял, и они исцелились, острые кусочки драгоценного яблока в их животах обратились в ничто. А Урим, мудрое дитя, поддерживала отца чуть живым, собирая его кровь в бутылки, которые раньше использовались для овечьего молока, и поместив его тело в гроб из белого камня. – Она кивком указала на мемориал. – Вокруг этого гроба вырос город, на границе белого и солёного моря. Если кто-то был в нужде, порошок из костей аккуратно добывали и помещали на язык, а гроб снова запечатывали. Через сто лет Лунный человек перестал кричать. – Плетёная женщина опустила глаза со стыдом. – Урим, названный в честь умной девочки, попросившей у отца лишь яблоко, стал знаменит. Сюда приходили всё новые и новые люди. Однажды пришла и я. Мои ветки были суше львиного черепа посреди пустыни, когда я наконец пришла к вратам. Кожи на мне не было: всё, что осталось, вы видите перед собой. Как так вышло, неважно… Разве начало болезни не забывается, уступая натиску нарывов, крови и ноющей боли в сломанных костях? Тому моменту, когда ты в последний раз вдыхаешь полной грудью? Никто не помнит начала. Я больна, и все мы больны. Когда я пришла сюда, была уверена, что Урим примет меня в свои чёрные объятия, посмотрит серыми, материнскими глазами и коснётся губами моего лба. Даст мне яблоко и порошок из кости, и я уйду отсюда здоровой. Но в наши дни в Уриме осталось мало лекарств. Кости И не бесконечны. Они драгоценны, их надо заслужить.

Я зевнул. Конечно, моя хозяйка заслуживала лучшего.

– Ты подождёшь рассвета с нами? – спросил я бедную женщину, что была пустой внутри.

– Конечно.

Я уже сказал тебе, что произошло. Наступил рассвет. Отовсюду приковыляли одетые в чёрное прокажённые, опираясь на костыли из ясеня и орешника, – прослышав, что прибыли новенькие, они хотели обнять нас как родных. Безопасно касаясь вуалей Руины, они сказали, что нас здесь полюбят, в наши раны будут втирать цветы, и что уже готовы алтари, чтобы мы перед ними преклонили колени. Если удача будет на нашей стороне, и мы докажем, что достойны, возможно, нам даруют частицу кости. Одноногий прокажённый протянул гниющие руки к лицу Руины, его глаза светились от радости. Он сказал:

– В Уриме не носят вуалей, дорогая. Покажи нам свой недуг – нас не заботит красота.

Со сдавленным возгласом облегчения Руина сняла свои вуали, открыв лицо, и лохмотья кожи осыпались, как вырванные из книги страницы. Прокажённые отпрянули…

– Ты не прокажённая! – воскликнула одна, прижав ко рту гнилую руку, на которой между пальцами выросла упругая и густая зелёная плесень.

– Она мертва, – прошептал первый. – Совсем мертва, и её смерть распространится среди нас, как чума.

Третий, чей нос превратился в дыру с неровными краями посреди лица, прошипел:

– Она не получит костей! Они наши! Она их не получит!

Четвёртый спросил, не И ли она, и нет ли в ней костей, чтобы положить на язык.

Прокажённые хорошо знают, что не следует прикасаться к больным, – они обнимали её, думая, что она такая же, как они, но не могли рисковать подхватить мерзкую болезнь, поразившую её. Они избили Руину костылями и вырвали ей язык, чтобы она не смогла сообщить ночи их имена.