– Однажды, босая среди десятка пар туфель, я сказала отцу:

«Это надо прекратить. Я мертва, отец, и ты зря ищешь лекарство – его не существует. Я отправлюсь в Урим, где все лекарства пребывают на полках из обсидиана и перламутра. Отправлюсь к белому морю, что омывает границу Урима, храня в себе всю соль мира. Мёртвые должны бродить по пустыне… В городе нам места нет».

Так я, котёнок, отправилась в путь, по дороге теряя куски кожи, словно змея. Я завернулась в чёрное, чтобы никого не пугать и чтобы у врат Урима во мне узнали заразную. Камень внутри стал таким тяжёлым… Всё, к чему я прикасаюсь, твердеет. Все, к кому я прикасаюсь, становятся искусством – скульптурами. – Руина криво ухмыльнулась. – Возможно, я нашла своё призвание. Но ты пронзил мою кожу и увидел, что во мне нет крови, лишь камень, и остался мягким, милым, таким же пятнистым, как раньше.

Я резко, по-кошачьи, чихнул.

– Ты дохнула на меня. Я… Я не леопард. И не живой. Моя мать не даровала мне своё дыхание. Это сделала ты, живой труп. Поэтому, полагаю, я всё ещё мёртв, как при рождении; мёртв, как ты. Мы оба мертвы. Как ты могла причинить мне вред? Думаешь, в Уриме для тебя найдётся исцеление?

Руина ответила мне спокойным взглядом красных глаз.

– Нет. Но всегда есть надежда.

Я робко сунул нос в её ладонь.

– Возьми меня с собой. У меня твоё дыхание, я твой леопард. Ты не можешь меня покинуть, должна дать мне имя, полюбить и облизать мою шерсть, чтобы она легла как положено. Это очень важно.

Она рассмеялась.

– Тебя не беспокоят мои глаза и то, как я линяю?

– С чего бы? Ты первая женщина, которую я увидел.

Так получилось, что мы продолжили путь вместе. Мои ноги сделались очень длинными, золотыми и жилистыми. Я любил свою госпожу, и однажды, один-единственный раз, когда наш костёр почти потух, и она смотрела на пустынные равнины между Аджанабом и Уримом, я положил свою непокорную голову ей на колени, и она вылизала мою шерсть до блеска.

Мы пришли в Урим ночью. Всё в городе было чёрным, он оплакивал сам себя. До чего черны его одежды! Мы вошли. Часовых у ворот не оказалось – гости в Урим приходят нечасто. Все спали. Мы сели в центре города, ожидая рассвета на краю большого памятника: мужчина с блаженным лицом из чистейшего белого камня на погребальных носилках. На краю каменной плиты было высечено:

ПРОСТИ НАС, ИБО МЫ БЫЛИ В НУЖДЕ

Возле этого безымянного мужчины и его безымянной постели мы устроились на ночлег. Я обвернул хвост вокруг своего тела, и небо кружилось над нашими головами. Где-то перед рассветом с одной из дальних улиц явилось странное существо, чьи ступни царапали бледную мостовую. Это была женщина из лозы, ежевики и палочек, орешника и дёрена душистого, зелёной и податливой ивы. При всём этом она двигалась плавно и грациозно, низко нам поклонилась.

– Это неудобное место для сна, – сказала она. Её голос был жёстким, словно треск ветвей. – Но, вероятно, оно даёт вам надежду?

Её глаза были двумя сочными бутонами, розовыми и влажными.

Руина поёрзала и быстро поправила вуаль, прикрывая обнажившуюся щёку.

– Мы ждём дня и встречи с уримцами, чтобы нам рассказали, как здесь жить. Мы… в нужде.

– Как и мы все, – ответила плетёная женщина. – Но он, – она указала на статую, – даёт ответы на все вопросы.