Рассветный карнавал пел сотней глоток в нежной тени локтей Симеона. Когда я вернулась во двор Орфеи, Утешение и Фонарь уже ушли, и мне пришлось идти самой – на звук барабанов и флейт, труб и лир, дудочек и криков, множества голосов. Это было нетрудно. Я обошла высокий фонарный столб, на вершине которого рыба плевалась огненной пеной, и увидела, что на вымощенной улице возле стены полно народа, аджанабцев; разноцветье поймало меня на крючок.

Жонглёры подбрасывали железные кочерги и алые цветы, иногда – детей; глотатели огня делали своё дело; маски надевались и снимались… Я увидела, как Ариозо снял свою шакалью морду на радость маленькому мальчику, но, что было под нею, не разглядела. Художники бросались, как безумные, на спину Симеона, разрисовывая её краской со страстностью спаривающихся цапель; их руки ощетинились яростными кисточками. Сирены размахивали крыльями у стены, украшая её собственными синими чернилами: «Даже в покаянии есть своя красота; да будут благословенны все, утонувшие в океане!»

Певцы толпились возле трубачей и дудочников, высокие и низкие голоса разносились эхом повсюду, и бесчисленные существа выли, причитали, лаяли. Женщина с зелёно-алой головой попугая выкрикивала точное время, а мужчина с маленькой головой волка на плече выл ей в унисон. И танцоры… О, танцоры! Все танцевали, ноги и руки так и мелькали, за прыгунами в толпе я не могла уследить. Аграфена была среди них, танцевала и играла. Но она, пожалуй, выглядела скромно – многие играли громче и танцевали быстрее. Возле фонтана, изображавшего женщину с лисьей головой, из пасти которой капала вода, девушка в алом танцевала с мужчиной в зелёном сюртуке и ногами как у газели. Она обмотала его шею длинными чёрными бусами, а он ласково куснул её за щёку. Рядом с ними резвился красный лев. Пауки прыгали с лампы на лампу, за ними тянулись переливчатые сети. Были ли у кого-то из них иглы вместо лапок? Я не разглядела.

В самом центре площади находился Фонарь. Его развевающийся хвост полыхал, а рядом танцевала Утешение, окружённая колышущимися лентами. Она зажмурила глаза от исступления и проворно ступала среди оранжево-красных перьев, раскинув руки и запрокинув голову. Её чёрные татуировки влажно и ярко мерцали в свете отца. Когда Аграфена остановилась, чтобы срезать растрепавшуюся прядь волос, остановились и они. Утешение, мокрая с головы до ног, подбежала ко мне: волосы облепили череп, как длинные верёвки, кожа была скользкой на вид. Девочка посмотрела на себя и хихикнула.

– Фолио сделала эту мазь, чтобы я не обжигалась. Она слегка воняет кислым и горьким, будто старое пиво, но работает: я лишь розовею, когда мы заканчиваем, а раньше у меня появлялись ужасные волдыри.

Я показала ей пустую шкатулку, и Утешение кивнула. Думаю, я могла бы там остаться, пойти на карнавал, держа девочку за руку, отведать яблок, вымоченных в кардамоновом вине, и рассказать ей, что однажды в детстве видела старую королеву, танцевавшую в пустом холле. Её угли были красными, словно кровь, и я решила, что она очень красивая и, наверное, счастливая. Я могла так поступить и даже отказаться просачиваться обратно сквозь руки Симеона, перенести осаду вместе с аджанабцами, прячась среди извилистых улиц. Но раздался оглушительный звук, за ним другой, разрывая в клочья остатки ночной синевы и впуская солнце, впуская огонь. Огонь и впрямь пришел, взметнулся над стеной – чёрный, алый и безбрежный; громкий будто океан. Все лица, озарённые им, побелели. Утешение уткнулась носом в мою талию. Потом раздался ещё один ужасный звук, и новый сгусток огня взметнулся в рассветном небе, точно новорожденный дракон. За ним последовали более страшные звуки: плач, сопение, ужасные всхлипы. Симеон, испуганный и одинокий, начал истекать кровью, хныкать и звать Аграфену.

Аграфена подняла свои смычки и заиграла медленную, плавную колыбельную, печальную, мелодичную и добрую. Она совсем не плакала… Аджанабцы ринулись к Симеону, коснулись его ладонями, стали что-то шептать и гладить; прижимались щекой к спине великана. Я тоже приблизилась и положила ладони, под потрескавшейся кожей которых текло пламя, на внутреннюю сторону большого пальца Симеона.

– Выпусти меня, – прошептала я.

Его пальцы разошлись, чтобы я могла протиснуться.

По другую сторону стены я увидела армию с горделивыми плюмажами, шлемами с вороньими и лебедиными перьями, лошадьми в бронзовых кирасах, щитами с тысячами печатей и гербов, которые я ни за что не запомнила бы. А ещё я видела одинокого и испуганного Симеона, который старался не плакать громче, чем он уже плакал. Кохинур была неподалёку, сидела на большой саламандре. У нас невелик выбор животных, на которых можно ездить верхом, а саламандры на самом деле милые, словно котята. Их не тревожит дым, и сёдла они носят грациозно. Глазки-бусинки саламандры поглядывали то на хозяйку, то на меня; её кожа маслянисто поблёскивала. Рядом находились все остальные: Каамиль, Король Очага, чей единственный глаз ярко блестел, а рядом с ним – Король Искр, и Королева Трута с полыхающим желтым лицом, и Король Огнива, искры которого трещали на ветру. Позади них я видела белый дым Кайгала, предвещавший кару ещё до заката. Катапульты лениво болтались туда-сюда, пустые. Джинны злились… Заметить это было нетрудно, хотя джинн часто выглядит злым, даже во сне.

Казалось разумным не позволить им продолжать урок или начать казнь, поэтому я заговорила первой, стоя среди обломков разбитой терракоты, испачканной маслянистой вязкой жидкостью, горевшей как волосы Королевы.

– Она у меня! – прокричала я и подняла шкатулку в покрытой оранжевыми линиями руке.

Кохинур выпучила глаза:

– Что? Откуда она у тебя? Аджанабцы ни за что не отдали бы её!

– Аджанабцы даже не знали, где она, старый ты камин. Но я её заполучила и отдам тебе, если ты не причинишь больше вреда бедной стене и отправишься домой, как кошка, которая резвилась всю ночь, а теперь слышит звон колокольчика, призывающего к завтраку.

Глаза Королевы Пепла превратились в серые щели, источающие дым.

– Отдай её, и поглядим.

Я недостаточно долго была королевой, чтобы сделаться умнее, чем она. Королева Пепла направила свою саламандру вперёд; волосы струились за ней, точно лесной пожар. Я протянула ей красную мерцающую шкатулку. Кохинур выхватила её из моих рук и повернулась спиной к остальным, будто не желая делиться с тем, что она увидит, когда первой заглянет внутрь.

Она не завопила от ярости, не начала проклинать моё имя, не ударила меня своими чёрными кулаками. Даже не посмотрела на меня, а тихо спросила:

– Где она?

– Здесь её нет, она дома. Её не получите ни ты, ни Лем, ни Кашкаш, ни другой рычащий тигр. Она в безопасности.

Кохинур покачала головой.

– Как ты посмела? – всхлипнула она. Её голос рвался от боли, точно платье.