Первая мысль Веснина при пробуждении была о Мочалове. Следовало бы зайти справиться о его здоровье, передать свои извинения. Но это невозможно было сделать с утра: Веснин должен был идти на завод. Сегодня он, пожалуй, первый раз в жизни пожалел о том, что не может распорядиться временем по своему усмотрению. Болезнь Мочалова не могла послужить предлогом для опоздания или для того, чтобы отпроситься с завода. Справиться о здоровье по телефону Веснин считал невежливым.

По приходе в лабораторию он сразу увидел, что вакуумная установка, с которой работал Ронин, разобрана, а на подоконнике лежат осколки ионизационного манометра. Рядом с осколками стояла мензурка с бесцветной жидкостью.

— Что это такое? — спросил Веснин слесаря Чикарькова, который усердно пилил новый наконечник электромагнита за своим верстаком.

— Это? — взглянув на мензурку, ангельским голоском переспросил Ванечка. — Это азотная кислота.

— Я спрашиваю, что произошло с манометром.

— С манометром? Для улучшения изоляции Арнольд Исидорович решил ножку манометрической лампы промыть азотной кислотой.

— Медные вывода растворялись в кислоте, а ты стоял и смотрел! — крикнул Веснин.

— Нет, я отвернулся, — все так же тихо и вежливо продолжал Чикарьков. — Я хотел было подойти к Арнольду Исидоровичу, но он сказал, что не может работать, если кто-нибудь стоит за его спиной. «Вы, говорит, делайте свое дело и не мешайте мне сосредоточиться на моем».

Сегодня довольно было бы и значительно меньшего толчка, чтобы окончательно вывести Веснина из равновесия.

Ничего не сказав Чикарькову, он пошел разыскивать Ронина. Тот сидел за столом Степановой. Хотя Ронину был отведен в лаборатории личный письменный стол, он к нему редко присаживался.

«Я привык работать на разных столах», — оправдывался он.

На днях Ронин потерял свою очередную самопишущую ручку и теперь писал обыкновенным пером.

Он макал ручку глубоко, часто и сильно. Кляксы разлетались во все стороны, и сейчас он был похож на пятнистого дога.

— Я все-таки сегодня окончательно разобью того профессора-куроведа из журнала «Электрификация сельского хозяйства», — сказал Ронин, приветливо улыбаясь Веснину.

— Разве у нас нет другого дела, кроме журнальной полемики? — мрачно пробурчал Веснин.

— Да, кстати о журналах! — подпрыгнул на стуле Ронин. — Я ту нашу статью доработал, перепечатал в четырех экземплярах и роздал Жукову, Артюхову и Студенецкому.

— Очень жаль, что вы это уже сделали. Ведь наши магнетроны непрерывного действия — это не совсем то, что требуется, а импульсных у нас еще нет.

— Да, но когда-то надо покончить с этой работой. Опубликуем статью, и все желающие смогут пользоваться нашими материалами. Ряд положений остается в силе и для непрерывного и для импульсного режимов работы. Я это уже все продумал.

— Но ведь по импульсному пока еще ничего практически не сделано.

— Мечников тоже сначала опубликовал свою фагоцитарную теорию, а потом стал подводить под нее экспериментальную базу.

— Если экспериментировать так, как вы это пробовали с вашим ионизационным манометром…

Ронин рассмеялся, и морщинки, как всегда, сбежали со лба на нос, что делало его лицо еще более добродушным и безобидным, чем обычно.

— Ну стоит ли так горячиться по такому пустяку! Право, бывают в жизни более серьезные огорчения.

Он откинул волосы и оставил на лбу чернильную полосу.

В другое время это умилило бы Веснина, но сейчас только еще сильнее рассердило.

Между тем Арнольд Исидорович как ни в чем не бывало продолжал свои рассуждения.

— Александр Васильевич Мочалов, — разглагольствовал Ронин, — предпочитает экспериментальную работу, называя все остальное спекуляцией. А у Фарадея, например, игра воображения всегда предшествовала опытам.

— Да, но Фарадей делал опыты. А вам лишь бы прокричать свое кукареку, а там хоть заря не всходи! В нашем деле нужна продукция в металле, а не на бумаге.

Ронин встал:

— Владимир Сергеевич, не притягивайте меня за уши к этому вашему делу. Я не могу заниматься только генерированием сантиметровых волн и не видеть ничего другого, не думать ни о чем другом и не любить ничего, кроме многокамерного резонатора. Я не аскет. Мир широк, и несделанного в нем много, помимо вашего магнетрона. Я больше не могу. Есть я могу хоть подошву, ходить могу в любых отрепьях, но писать я должен на хорошей бумаге и в абсолютной тишине.

— Коран пишут на коже газели куфическим письмом, — отозвался из своего «аквариума» Муравейский.

— Вероятно, это последняя из ваших острот, которую я вынужден слышать! — с достоинством произнес Ронин. — Я сегодня же передам Дымову заявление с просьбой освободить меня от работы.

Всем ходом событий Веснин уже был подготовлен к возможности ухода Арнольда Исидоровича с завода. Манифест Ронина о тишине и бумаге не был для Веснина неожиданным ударом. И все же он очень огорчился.

Ронин здесь был единственным, кто в совершенстве владел математическим анализом. Своими вычислениями он часто предупреждал ошибки или предварял результаты. Широкая, глубокая и разносторонняя эрудиция Ронина восхищала всех.

Люди реже сожалеют о сделанном, но горько сокрушаются о том, чего не сделали, но могли бы совершить.

«Я сам должен был следить за экспериментальной установкой», — корил себя Веснин. Ему захотелось тотчас попросить у Ронина извинения.

— Послушайте, Арнольд Исидорович, — вмешался в разговор Муравейский, — если вам так хочется уйти, то мы вас сами уволим. На этом вы только выгадаете. Увольняющемуся по собственному желанию полагается зарплата лишь за прошедшее время. А если мы сами вас уволим, то вы получите дополнительную компенсацию за две недели.

— Нет, на такую низость я не пойду! Я первый заявил вам, что ухожу, и заявлю об этом письменно. Продавать свою совесть за несчастные двести рублей было бы ниже моего человеческого достоинства!

— А за миллион? — ехидно спросил Муравейский.

Но Арнольд Исидорович не удостоил его даже взглядом.

Веснин попытался было втолковать Ронину, что глупо отказываться от денег, которые, по закону, полагаются всякому уволенному.

— Оставьте его, Володя, — сказал Муравейский. — Получив на руки такую кучу денег, Арнольд Исидорович из-за этого мог бы расстроиться и расплескать, таким образом, на сегодняшний день чашу творчества.

Ронин дернул головой и презрительно, по-верблюжьи оттопырил нижнюю губу.

— Ввиду того, что ухожу я, а вы остаетесь, — сказал он Муравейскому, — можете считать, что своим острословием вы окончательно убили меня и мои работы. Надеюсь, столь лестное предположение еще выше поднимет вас в ваших собственных глазах.

— О нет, — пропел Муравейский, — все ваши творения, как и миазмы, не могут быть убиты. Они зарождаются самопроизвольно и разрастаются, как плесень. Это такая жалкая желеобразная, недоношенная, недописанная, бесформенная, бездушная чепуха, что я, право, жалею экспертов, на которых все это опять посыплется, как только вы уйдете с нашего завода. Читать и разбираться во всем этом добре, которое лучше не ворошить, может, конечно, только Вонский.

Ронин собрал все свои тетради, связал их бечевкой и вышел из лаборатории.

— Из-за вас он откажется теперь не только от выходного пособия, но и от зарплаты, — сказал Веснин Муравейскому.

— С него станется. Но не бегите за ним. Он сейчас сюда вернется — ведь он не оформил пропуска на сверток. Его из проходной пошлют обратно.

Дымов не поставил своей резолюции на заявлении Ронина.

— Аркадий Васильевич дал мне слово, что освободит меня от работы, как только я приведу в порядок и сдам ему свой лабораторный дневник, — смущенно улыбаясь, сказал Ронин Веснину. — Если вы свободны, Владимир Сергеевич, то я хотел бы, перед тем как уйду отсюда, познакомить вас с кое-какими материалами. Думается, вы смогли бы их использовать для работы над импульсным магнетроном.

Когда они стали приводить в порядок записи и расчеты, у Ронина в глазах порой вспыхивало былое оживление: он начинал фантазировать о новых конструкциях, изобретал новые методы расчета. Но скоро он потухал, становился скучным. Было совершенно ясно, что воображение его занято мыслящими машинами или, может быть, еще чем-то новым и что никакие силы уже не удержат его на заводе.

Из лаборатории Веснин вышел поздним вечером Он решил, что идти к Мочалову в такое время неудобно.

В последующие дни у Веснина было очень много работы, и он все так же поздно уезжал с завода. Стыд за свое затянувшееся посещение Мочалова, такой жгучий вначале, постепенно утратил свою остроту. И когда наконец Веснин все же собрался было пойти навестить Александра Васильевича, он узнал от Ронина, которого встретил в читальном зале, что Мочалов совершенно здоров. Ронин видел его в редакции пионерского журнала «Костер». Академик вел там беседу с юными электротехниками.

Ронин добавил, что циркулируют странные слухи, будто Мочалов уже не работает в Главном управлении электровакуумной промышленности, что он отстранен от руководства институтом ГЭРИ.

— Говорят, в институт назначается теперь новый директор, какой-то очень крупный работник наркомата. За Мочаловым, кажется, остается даже не отдел, а только одна лаборатория.

Напоминать Мочалову о себе в сложившейся ситуации Веснин считал неудобным.