Когда Ронин должен был впервые выйти на работу, Веснин пришел в лабораторию на полчаса раньше звонка. Но уже к обеденному перерыву он убедился, что беспокоился напрасно. Ронин чувствовал себя в лаборатории так, словно он здесь родился.
Пренебрегая столом, который был ему предназначен, он расположился у окна, выходящего на огороды, за столом Юры Бельговского. Юра не посмел возразить и присел с краешку. Ронин великодушно подвинулся и перенес часть своих бумаг на стол Нины Филипповны Степановой.
В первый же день Ронин высказал ряд ценных мыслей относительно того, как надлежит вести дальнейшие работы по магнетрону. Проходя мимо помещения, где работала группа Кузовкова, Ронин поговорил с Сергеем Владимировичем и привел того в совершеннейший восторг своей изумительной интуицией. Звучный, высокий, немного резкий голос Ронина раздавался то в том, то в другом конце лабораторного корпуса, и всюду к его высказываниям и советам прислушивались с вниманием и интересом.
Сам Дымов поздравил Веснина:
— Кажется, новый сотрудник очень эрудирован. Свежая струя влилась в лабораторный бассейн.
На другой день, проходя во время обеденного перерыва по заводскому парку, Веснин увидел Ронина в обществе Кости Мухартова, Вани Чикарькова и еще нескольких таких же молодых рабочих. Все они слушали Ронина с выражением живого интереса. У Кости на щеках играли ямочки, Ванечка стоял, широко улыбаясь, Саня Соркин записывал слова Ронина в блокнот, еще один незнакомый Веснину парень, с мячом под мышкой, совершенно позабыв о своем желании поиграть в волейбол, слушал, вытянув шею и покручивая кудрявый чуб.
— …Энергия перебрасывается, как горячая картошина с ладони на ладонь, — говорил Ронин, поясняя свои слова жестом, красивым и выразительным. — Одна ладонь — самоиндукция, другая — конденсатор…
Ронин объяснял своим слушателям действие электрического колебательного контура. Это объяснение было так ново, оригинально, что и Веснин, хорошо знакомый с предметом, о котором шла речь, остановился заинтересованный.
— …Пионеры промышленной электротехники, и среди них такие великие изобретатели, как Яблочков и Лодыгин, имели далеко не полное знание о том, что такое электричество. Является ли теперь наше знание полным? Конечно, нет, — говорил Ронин. — Мы рисуем себе картины, насколько это для нас возможно, приближающиеся к действительности. Неважно, что картины не абсолютно правильны. Они должны быть ясными и живыми: данные наблюдений и опытов бесконечно исправляют и дополняют наши первоначальные представления… Электрические машины и аппараты — это гармоническое дополнение к природе…
Веснин был огорчен не меньше остальных, когда гудок, известивший об окончании обеда, прервал речь Ронина.
Меньше и реже, чем с другими, Ронин говорил с Муравейским. Иногда Веснину даже казалось, что Арнольд Исидорович сознательно избегает старшего инженера бригады. Но в первые дни пребывания Ронина в лаборатории Муравейский был доволен, как он говорил, «случайным приобретением» Веснина. Благодаря Ронину популярность бригады промышленной электроники значительно возросла. К Муравейскому чаще стали обращаться с просьбами:
«Нельзя ли будет эту работу проконсультировать в вашей бригаде?»
«Я полагаю, — отвечал в таких случаях Михаил Григорьевич, — что товарищ Ронин не откажется взять это на себя».
И Ронин никогда не отказывался. Не задумываясь, он мог дать точную справку по самым различным и общим и узкоспециальным вопросам.
Первый неприятный разговор по поводу своего сотрудника Веснину пришлось иметь с табельщицей. По ее точным данным получалось, что Ронин из шести рабочих дней пропускает четыре, а в остальные два является на работу с опозданием не менее чем на два-три часа
— Но этого не может быть. Мы ведь ежедневно встречаемся с ним на работе, и часто он приходит раньше уборщицы. Тетя Поля может это подтвердить.
— Сама знаю, что приходит, — отвечала табельщица, — его ни с кем не спутаешь, да ведь надо же перевешивать номерок! То он совсем забудет, то прибежит в обед, а то и вовсе возьмет чужой. Мы уж и сами с тетей Полей думали, как с ним быть. Ежели ему не обидно, то мы повесим на его табельный номер ленту или пуговку какую яркую… В старое время, при Разоренове, неграмотные работницы этак свои номерки отмечали.
— Я с ним поговорю, — обещал Веснин.
— А то, знаете, я ведь сведения обязана подавать. Ему не то что выговор, а уж прямо увольнение было бы…
В тот же день к Веснину прибежала Наташа:
— Где Труба Гюль Муллы?
Веснин не знал, что практикантки дали Арнольду Исидоровичу такое прозвище, но сразу догадался, о ком речь. Уж очень это необычное сочетание экзотических слов пристало к внешности и к голосу Ронина.
— Вот, извольте полюбоваться! — сказала Наташа.
Она положила на стол Веснина несколько вариантов анодного блока магнетрона, нацарапанных плохо отточенным карандашом на обложке ее лабораторного дневника.
— Да, у Арнольда Исидоровича, — вздохнул Веснин, — кажется, действительно есть привычка работать на чужих столах…
— Если бы речь шла только об особенностях характера Ронина, я уж как-нибудь отважилась бы поговорить с ним без помощи третьих лиц. Но тут дело посерьезнее. Сами посудите, можно ли бросать записи, касающиеся оборонного изобретения, где попало и болтать об этом изобретении с кем придется! Отец, когда приезжал сюда из Москвы, просматривал мою работу… Ну и наткнулся на эту злополучную обложку.
В этот день Веснину не пришлось объяснять Ронину правила обращения с чертежами изобретений оборонного значения. Как раз в тот момент, когда Веснин собрался сделать это, Арнольд Исидорович, очень взволнованный, сам обратился к своему начальнику:
— Не могу молчать! Это превосходит все пределы.
В руках у Ронина был только что вышедший (№ 5 за 1934 год) журнал Электрификация сельского хозяйства.
— Вот, не угодно ли полюбоваться!
И, не дождавшись от Веснина ни вопроса, ни ответа, не дав ему опомниться, Ронин развернул журнал и показал статью с подчеркнутым заголовком: Электричество как фактор органических процессов.
— Арнольд Исидорович, какое это имеет отношение к нашей работе?
— Нет, да вы только взгляните! Здесь сказано, что возбуждение с одной нервной клетки на другую передается при помощи быстрых колебаний, что концы нервных волокон образуют как бы катушки связи и что явления резонанса играют здесь решающую роль, как и во всяком контуре с синусоидальными колебаниями.
— Ну, а вам какое дело до этого?
— Это же все неверно! В живых организмах нет и не может быть колебательных контуров с синусоидальными колебаниями. Это такой же всеобщий закон, как и то, что в живых организмах нет колес. Колесо — это искусственное создание человека. Также и электрический контур, в котором токи колеблются по закону синуса. В живом организме могут быть только колебания релаксации. А этот почтенный профессор подсчитывает здесь в своей статье самоиндукцию «нервных катушек» и емкость «нервных конденсаторов». Нет, ведь это не простая, а злостная чепуха! Глубочайшее невежество в области точных наук!
— Мало ли у нас своих грехов! — возразил Веснин.
Он хотел прибавить, что если бы, мол, Ронин поменьше занимался посторонними вещами и побольше следил за собой, то вот не пришлось бы ему, Веснину, постоянно подбирать с чужих столов его бумаги, да еще выслушивать замечания по поводу этих бумаг от сотрудников других бригад. Но Ронин не дал ему продолжить.
— Сократа заставили испить чашу с цикутой за взгляды, которые его современникам казались аморальными. А этот профессор своей статьей отравляет юношество безнаказанно. Я не могу молчать. Я ему должен сию же минуту ответить…
— Арнольд Исидорович, — подошел к столу Муравейский, — тут ко мне есть несколько петиций от различных организаций, прямо или косвенно заинтересованных в вашем поведении.
— А что? Я кого-нибудь обидел?
— Напротив, вас обидели и собираются обидеть еще больше. Полюбуйтесь на эту карикатуру в сегодняшнем номере заводской газеты. Это только начало. Хотят выпустить целую серию.
Веснин взглянул на последнюю страницу многотиражки и увидел там довольно удачно схваченную художником фигуру Ронина с телескопом в руках, разглядывающего созвездия. Прямо у носа Ронина были нарисованы гигантские часы. Подпись гласила: «Хорошо жить по звездному времени! Жалкие часы, сделанные на Земле, еще не могут сравниться по точности с космическими процессами!»
Ронин внимательно посмотрел на карикатуру и обернулся к Муравейскому:
— Михаил Григорьевич, вы боитесь в следующем выпуске этой серии увидеть себя? Вы ведь почти каждый день опаздываете.
— Начальство не опаздывает — оно задерживается. А вам, Арнольд Исидорович, я от души советую больше думать о своих поступках и словах. Владимир Сергеевич до сих пор под судом и следствием не был. Не хотелось бы нам губить его неопороченное имя. Но, увы, в уголовном кодексе предусмотрены наказания для преступлений, именуемых «попустительство и недоносительство», которые могут также рассматриваться и как соучастие и подстрекательство.
Весь остаток дня Ронин молча занимался за своим столом. Он был подавлен не столько смыслом слов Муравейского, сколько недружелюбием, которое он почувствовал в его тоне.,
Поглощенный своими переживаниями, Ронин, вечером уходя из лаборатории, забыл закрыть воду охлаждения насоса вакуумной установки. Ночью поднялось давление в водопроводной сети, сорвало резиновые шланги с насоса. Вода залила помещение бригады промышленной электроники и стала просачиваться вниз, в помещение конструкторского бюро. Несколько наколотых на доски чертежей было испорчено капавшей с потолка водой. Бдительность дежурного пожарника предотвратила более крупные убытки.
Это происшествие дало Муравейскому повод для новых насмешек.
— Да-а, — вздохнул он и покрутил кран. — Да, принято считать, что преступление часто носит оболочку невинности. Но чаще именно невинность совершает тягчайшие преступления.
Аудитория живо отозвалась на эту реплику, и Михаил Григорьевич продолжал свою импровизацию:
— Разбирая уголовные дела, суд обычно выясняет мотивы, которые побудили подсудимого совершить преступление, и цель, которую он преследовал. Если бы, например, было установлено, что попытка затопить нижние этажи лабораторного корпуса была совершена подсудимым не из мести, а с целью диверсии, то действия подсудимого, как контрреволюционное преступление, были бы не подсудны народному суду.
— Прекратите, Миша! На сегодня достаточно, — заметил Веснин.
— Нет, — твердо сказал Ронин, — я стою за продолжение этой беседы. Я хотел бы напомнить так хорошо изучившему уголовный кодекс Михаилу Григорьевичу статью тринадцатую — об обстоятельствах, исключающих ответственность. Не забывайте, что действия, которые вообще признаются преступными, не влекут за собой наказания, если совершаются в состоянии необходимой обороны. Так что если я, например, в ответ на реплики начальника бригады схвачу вот это пресс-папье и кину ему в голову, то не буду отвечать за последствия своих действий, так как не превысил пределов необходимой обороны.
И, отвернувшись от своего противника, Ронин подошел к рабочему столу Бельговского и предложил тому продолжать свою работу с максимальным вниманием и точностью. Бельговский по заданию Ронина снимал вольт-амперные характеристики магнетрона.
О любви говорят, что она слепа. Но ненависть иногда делает человека прозорливым. Внимательно присмотревшись к действиям Юры Бельговского, Муравейский попросил у него разрешения взглянуть на амперметр.
И снова зазвучал торжествующий, певучий голос Михаила Григорьевича:
— Юра, кто дал вам для работы прибор, не прошедший отдела технического контроля?
Не получив от Бельговского ответа, Муравейский продолжал довольно добродушно:
— В течение недели здесь носили воду решетом. Вопрос технику бригады был мною задан чисто риторический. Ответа не требуется. В нашем коллективе, к счастью, есть лишь один великий ученый. Эти так называемые гении, подобно совам, видят только во мраке своих рассуждений и слепнут при свете действий. Эти прозорливцы, которым дано зрить на сто метров под землей и на километр над землей, совершенно лишены способности видеть, что творится на их рабочем столе. Измерения производились непроверенным прибором, и неделя труда Юры Бельговского пошла насмарку. Ввиду того, что у нас в бригаде имеются талантливые математики, я попросил бы их произвести подсчет убытков.
Вечером, проходя мимо табельной доски, Веснин услышал голос Вани Чикарькова:
— Эх, умная голова, а дураку досталась!
Чикарьков стоял в группе молодых рабочих, тех самых, которые с таким увлечением слушали объяснения Ронина о самоиндукции и конденсаторе. Теперь они с не меньшим восторгом смеялись шутке Чикарькова, который рассказывал, как Ронин вместо своего перевешивает чужой номерок. Чикарьков развивал идею тети Поли и предлагал привязать к номерку Арнольда Исидоровича серебряную бумажку от конфеты.