После совещания Студенецкий возвращался с Френсисом на своем «Линкольн-Зефире».

Обычно в машине Студенецкий часто оборачивался к американцу. Он любезно разъяснял ему, в чем состоит красота гранитной набережной Невы с ее львами, воспетыми самим Пушкиным, сообщал анекдоты, указывал на коней Клодта…

С точки зрения Студенецкого, Френсис был вульгарный, малокультурный янки, безусловно неспособный воспринять красоты зодчества. Константин Иванович и сам был в этом не силен. Но его жена — Наталья Владимировна, урожденная Колокольникова, — за долгие годы их совместной жизни сумела внушить ему ряд понятий и представлений, которые он хорошо усвоил и какими любил щегольнуть с тем большей легкостью, с чем большим трудом они ему достались.

Но сегодня Константин Иванович молчал, поглощенный анализом всех малоприятных слов, услышанных от Мочалова. На этот раз говорил Френсис:

— Я изучал книги социалистов. Ваши соотечественники не смогут упрекнуть меня в невежестве или клевете, если я скажу, что у вас не ценят людей. Разве не один из величайших основателей теории социализма, которого признают отчасти и у вас — я подразумеваю в данном случае Фурье, — сказал: «Пусть честолюбивый человек, оказывающий пользу отечеству, получит почести, титулы, чины и власть; пусть человеку, любящему богатства, дадут их, если он окажется необходимым для своих сограждан; пусть ободряют похвалами тех, кто любит славу; одним словом, пусть будет дана свобода человеческим страстям, если из них получаются реальные и длительные выгоды для общества»… А в вашей стране совершенно не ценят людей. Я не говорю уже о рабочих. Я был в вашей заводской столовой и видел, как девушки едят воблу при помощи ложки. Ужас! Ваши актрисы ходят в перешитых платьях.

— О, бедняжки, — усмехнулся Студенецкий.

В зеркале над ветровым стеклом Константин Иванович увидел отражение маленькой игрушки, сувенира, который висел на шелковом шнуре, прикрепленном к потолку автомобиля. Это была крохотная фигурка смуглоликого Аладдина с волшебной лампой в правой руке, не со старинной масляной лампой, как полагалось по арабской сказке, а с маленькой моделью современной электронной лампы.

Эту игрушку Константин Иванович получил в подарок от одной черноокой девушки-креолки, которая утверждала, что в жилах ее течет кровь Монтесумы и Кортеса. Она любила ходить в платьях, похожих на театральные, костюмы. Это была школьная подруга другой очаровательной девушки — секретаря мистера Сарнофф, председателя правления фирмы «Радиокорпорейшен».

Впрочем, сам Студенецкий обычно иначе объяснял появление в своем автомобиле эбонитовой фигурки, одетой в расшитые бисером бархатные шаровары и обутой в серебряные туфли с длинными загнутыми носами.

«Да-а, — говорил, поглаживая бороду, Константин Иванович, — англосаксы вообще любят подпустить романтику в науку… Эту волшебную лампу я получил в подарок от сотрудников исследовательского отдела „Радиокорпорейшен“. — Затем следовало разъяснение: — Ну, нечто подобное тому, как знаменитому физиологу Ивану Петровичу Павлову подарили в Англии, в Оксфордском университете, плюшевую собачку, обвешанную пробирками для собирания слюны и желудочного сока… Это, помните, когда ему присудили почетную степень доктора „honoris causa“. Студенты во время торжественной церемонии спустили игрушку на шнуре с хор, с галереи».

И тут Студенецкий умолкал, чтобы слушатель мог уже сам дать себе отчет в том, как высоко стоит авторитет рассказчика за границей.

Константин Иванович взглянул на крохотного Аладдина и легко вздохнул:

— Да, было, все было, а что было, то прошло…

— О, я не спорю! — нарушил мистер Френсис течение мыслей технического директора. — Ваша страна идет колоссальными шагами по пути прогресса, но у вас слишком безжалостны к людям. И что еще более несправедливо: к выдающимся людям. Таких людей, как вы, мистер Студенецки, очень немного. Фирма «Радиокорпорейшен» — эта очень мощная и передовая организация — приобрела у Треста заводов слабого тока лицензию на ваш патент, мистер Студенецки. Я имею в виду патент на активные катоды. По американским законам, чтобы стать полноправным гражданином США, достаточно оказать один раз услугу державе. Человек, получивший один американский патент, уже имеет право назвать себя другом нашей страны. А вы, мистер Студенецкий… ваши изобретения и патенты! О-о-о! Америка вас знает. Вы не дикий кот изобретатель. Вы интернационально известный ученый. Посмотрите, — продолжал Френсис, — подумайте, какое исключительное положение занимает доктор Палуев у «Дженераль Электрик». Он один из наиболее высокооплачиваемых инженеров во всем мире. О-о-о, наши фирмы умеют ценить чистую науку! А сколько ваших соотечественников работает в наших фирмах! У Вестингауза лабораторией электронных ламп заведует Муромцев. Сикорский организовал авиационную компанию. Возьмите опять-таки Палуева… Да, Палуев, — повторил Френсис, дернув за ногу маленького Аладдина, — того самого Палуева, который фактически довольно изящно экспроприировал вашего Мочалова. Эти так называемые нерезонирующие трансформаторы, которые фирма именует «палуевскими», были давно описаны Мочаловым в журнале «Техническая физика»… И если Палуев процветает, то можно представить себе, как был бы обставлен в Соединенных Штатах специалист вашего размаха, опытности… таланта, наконец!

Френсис льстил грубо, явно. И все же Константину Ивановичу было приятно слушать эти слова, в искренность которых было бы смешно поверить.

«Было время, — думал Студенецкий, — когда я льстил. Теперь льстят мне. Льстят, значит, считают сильным».

Он мог с оттенком пренебрежения слушать о Муромцеве и Палуеве, занимающих такое высокое положение в технических кругах Соединенных Штатов. Сам он как инженер был не ниже этих белоэмигрантов, этих людей, покинувших свою родину. Сам он занимал теперь положение значительно более высокое, чем они, и работал, в стране, которая в недалеком будущем, несомненно, сможет соперничать по своей технической мощи с Соединенными Штатами. Следовательно, в свое время он сделал правильный выбор.

— Я поклонник вашего таланта, мистер Студенецки, — продолжал Френсис, — я всегда весь к вашим услугам.

Константин Иванович наклонил голову:

— О-о-о, о-о-о, покорно благодарю! Примите мои уверения.

— Я ваш джинн, раб этой лампы, — продолжал Френсис, щелкнув Аладдина по носу. — Вам стоит потереть лампу и приказать. Я немедленно отвечу: «Слушаю и повинуюсь. Чего ты хочешь? Требуй — получишь. Я все могу».

— Увы, — возразил Студенецкий, — обещания даются по соображению, а исполняются по обстоятельствам.

— Не спорю. На скачках каждый бежит за себя, а не двое за одного.

— Как говорит Киплинг в своей поэме «Томлинсон», — подхватил Студенецкий, — но этот же автор в другом произведении рассказывает о Муголлане, которого бог наказал, заставив читать проповеди быкам.

Константину Ивановичу приятно было лишний раз убедиться в том, что теперь он не просто инженер-электрик Студенецкий, нет. Теперь он «тот самый Студенецкий», Студенецкий, который создал передовое, современное электротехническое предприятие — Ленинградский электровакуумный завод. Когда в США с ним беседовали о возможностях его переезда в Западное полушарие, он отвечал, усмехаясь себе в бороду:

— Никаких перемен — вот самая лучшая перемена для людей моего возраста.

«В самом деле, — думал он и сейчас, — к чему что-либо теперь менять?»

— Ах, мистер Студенецки, мистер Студенецки!.. Ви есть настоящий патриот свой стран, — произнес Френсис по-русски. — А что касается проповеди быкам, — перешел он снова на родной язык и засмеялся, — тут успех зависит не столько от самого проповедника, но прежде всего от настроения его слушателей. Мы рассуждаем в молодости иначе, чем под старость, голодные не так, как сытые, иначе днем, чем ночью, рассерженные иначе, чем умиротворенные… Мы изменяемся каждую минуту в зависимости от тысяч обстоятельств, благодаря которым мы вечно оказываемся в состоянии неустойчивости и непостояяства…

— Это верно лишь для людей, которые не дали себе труда или не смогли выработать свое мировоззрение, — возразил Студенецкий.

— Все мы люди, только люди, — пожал плечами Френсис. — Неизменны лишь бесплотные духи — ведьмы, лешие, кикиморы, а также заключенный в бутылку джинн. Поднимите бутылку со дна моря, откупорьте ее, и джинн, выскочив на волю, будет так же верно служить своему господину, как он служил тысячу лет назад. Безумие, риск, скажете вы. Но, знаете, иногда мы позже сожалеем о том, что прежде бросили…

Константин Иванович имел веские основания гордиться рядом своих решений, определивших его судьбу. Разговоры куда более значительные, соблазнительные вели с ним лица, впоследствии разоблаченные как члены подпольной антисоветской организации «Промпартия». И хотя Константину Ивановичу нравилась идея государства, во главе которого должны были бы стоять инженеры, хотя ему льстило, что люди, по масштабу значительно более крупные, чем он сам, говорили с ним, как с возможным кандидатом на пост министра в правительстве инженеров, Константин Иванович все же тогда не пошел с «Промпартией», решил довольствоваться своим положением технического директора завода.

— Чувство реального, — сказал Студенецкий, — вот что всегда удерживает меня от того, чтобы думать о джиннах всерьез. Джинны теперь не в моде у нас в стране, мистер Френсис. В СССР процветает материалистическое течение мысли, а плыть следует по течению.

Лесть собеседника и собственные размышления привели Константина Ивановича в очень бодрое состояние.

— Да и вообще учтите, мистер Френсис: обладание джинном может иметь последствия не всегда благие для обладателя. Повторяю: учтите это Я расскажу вам для примера одну поучительную историю, совершенно в вашем духе… гм, гм… бам, бам… Итак, — откашлявшись, продолжал Студенецкий, — жил-был один бедняк. «Хочу корову!» — крикнул он, едва джинн успел выскочить из бутылки. Бедняк получил корову. Но у соседа появилось сразу две. Бедняк потребовал лошадь и получил ее. Но сосед получил две. И чего бы ни захотел бедняк, вернее — бывший бедняк, соседу доставалось это же самое в удвоенном количестве. «Почему это так?» — спросил бывший бедняк своего джинна. — «Потому, господин мой, что я служу также и твоему соседу, а ему на роду написано получать всего против тебя вдвойне». — «О, джинн, — сказал тогда наш герой, — сделай так, чтобы у меня лопнул один глаз!»

Тут Константин Иванович, по обыкновению, немного помолчал, чтобы дать возможность собеседнику полностью оценить новеллу о джинне.

— Увы, мистер Френсис, — выдержав паузу, вздохнул Студенецкий, — это так. Вы сами изволили заметить, что все мы люди, только люди. И я, как и многие, созданные господом богом из глины, завистлив, мстителен, зол. Мне опасно иметь джинна.

Константин Иванович затормозил. Машина остановилась напротив гостиницы «Астория». Френсис простился, спрыгнул на тротуар, прихлопнул дверцу машины и направился к подъезду. Студенецкий поехал дальше. Он вел машину, напевая свою любимую песенку:

Он проехал по той улице, где стоял его дом, но не остановил здесь своей машины. По пятницам он возвращался домой поздно.

Константин Иванович покровительствовал одной очень приятной внешне и утонченно воспитанной юной даме, которая имела пристрастие к литературе и под руководством Муравейского вырабатывала свое мировоззрение, о чем, впрочем, Константин Иванович не был осведомлен. Дама знала многих современных поэтов и прекрасно декламировала. Техническому директору электровакуумного предприятия особенно нравились в ее исполнении стихи поэта Василия Каменского:

Один вечер в неделю Константин Иванович позволял себе отдохнуть от завода, от домашних забот, отвлечься от прозы и насладиться поэзией. За поэзией было забронировано время от 20 часов 00 минут по пятницам.

В субботу утром, за завтраком, он с добродушной покорностью слушал жалобы Натальи Владимировны:

— У меня опять начинается мигрень… Ваш носовой платок пахнет ужасно… Невыносимые духи, вульгарный запах…

— Невыносимо вульгарный запах, вульгарный запах… — напевал Константин Иванович, обдумывая по дороге на завод свой вчерашний разговор с Френсисом. — Да, все это скверно пахнет.

Френсис иногда обедал у технического директора, посещал концерты по его абонементу. Вполне возможно, ему приходилось выслушивать сетования Натальи Владимировны.

Студенецкий так живо представил себе голос и выражение лица, с которыми его жена могла бы жаловаться Френсису, что опомнился только, когда услышал резкие свистки и увидел бежавшего наперерез его машине регулировщика движения.

«Нет, — решил Константин Иванович, опустив в карман штрафную квитанцию, — с этим надо покончить…»