Отхлебнув чая и торопливо прожевывая бутерброд, Николай Александрович развернул наконец так долго пролежавший на столе маленький белый треугольничек.

Дорогой папа, — прочел директор. — Я получил твое письмо, в котором ты спрашиваешь, почему я так долго не писал. Но ты же знаешь, что из всех родов оружия перо для меня самое страшное. Мне очень стыдно, что мое молчание заставило тебя обратиться к нашему командиру.

Меня вызвали перед сигналом ко сну, и командир такие ужасы рассказал мне о скверных детях, что я на пятнадцатом году жизни решил стать пай-мальчиком (ведь исправиться никогда не поздно). И вот, как видишь, едва пришел в роту, так сейчас же вырвал страницу из тетради и пишу тебе на ней это письмо. А завтра будет проборка за тетрадь.

Трудно быть хорошим, но впоследствии я постараюсь.

Папа! Пришли, пожалуйста, своему крошке, если можно, твой старый фотоаппарат «ФЭД». Мы проходим полевое ученье в такой изумительно красивой местности, что тебе интересно будет посмотреть. Присылаю тебе один снимок. Правда красиво? Это на пляже. Третий с правого края — это мой друг Митя Неволин, я тебе уже рассказывал о нем, а рядом с ним так сказать, спиной к зрителям — твой бессовестный сын.

Маме и сестрам про это письмо не говори. Им надо писать нежности, а я еще не собрался. Скоро и им напишу, и в том письме тебе будет только привет, а про это письмо если скажешь, они обидятся, что я тебе первому написал. Но ведь тебе я пишу, не думая, а им уж я постараюсь. Тем более что Митя у нас поэт, и он всем мамам и сестрам такие ласковые письма умеет сочинять, что их смешно читать.

Жму руку, твой сын Игорь Жуков.

Не выпуская из рук вырванный из тетради листок с таким насмешливо дерзким и даже несколько наглым письмом, директор откинулся на спинку кресла и на мгновенье сомкнул веки. Крупные складки кожи на его лице от крыльев носа к углам рта и мягкая сетка морщин вокруг глаз были совершенно неподвижны. Издали его можно было принять за спящего, если бы вся поза не была такой напряженной.

Устал. Он сегодня очень устал.

И такую страшную усталость Жуков ощутил только сейчас, прочитав письмо.

Этот красивый, ловкий, всегда находчивый на острые слова мальчик был непонятен своему отцу.

Когда Николай Александрович видел таких, как он выражался, пижонов на улице, в трамвае или в кино, у него всегда против них возникало не совсем доброе чувство, которое можно было бы — правда, не абсолютно точно — выразить словами: «Вот, мол, для кого мы революцию делали!..»

Боязнь, что сын вдруг окажется в стороне от борьбы, постарается избежать трудностей, сопряженных с понятием личной чести и чести родины, делала Жукова недоверчивым не к молодежи вообще, а именно к своему сыну.

При безмерной занятости Жукова тем огромным и ответственным делом, какое он возглавлял и какому отдавал максимум своего времени, мысль о сыне Игоре тревожила его подспудно, скрытно, но постоянно.

Жуков настоял на том, чтобы сын, окончив семилетку, определился в военное училище. Мать была огорчена предстоящей разлукой с сыном, но в конце концов согласилась с доводами Николая Александровича.

Когда Игорь на зимние каникулы приехал домой, отец убедился, что форма оказалась мальчику к лицу и что сам мальчик это отлично сознавал. В дни каникул особенно раздражало Жукова то, что Игорь позволяет матери приносить себе кофе в постель и не возражает, когда сестренки оказывают ему самые рабские услуги — вроде чистки сапог.

Сам же Игорь все свое время проводил в театре и кино со знакомыми мальчишками или на катке, но избегал при этом кататься с сестрами.

Детство и юность Николая Александровича Жукова были иными. Он действительно пас коров до пятнадцати лет, а затем перешел в ученики к кузнецу. Работал в сельской кузнице он вплоть до призыва в царскую армию в 1914 году. Здесь он был зачислен в автомобильную роту и служил под командой Артемия Ивановича Крживицкого, известного впоследствии полковника — организатора первых мотомеханизированных частей в русской армии.

Жуков стал отличным водителем, в совершенстве изучил двигатель, за проявленную храбрость был награжден медалью. После ранения он был прикомандирован к полевой ремонтно-механической мастерской, где работал сначала слесарем, а под конец войны — старшим механиком. К тому времени он вступил в партию большевиков, был членом полкового комитета. Во время Октябрьской революции он был в числе тех, кто охранял Смольный, где помещался штаб революционного восстания.

В 1923 году Жуков попал на Ленинградский электровакуумный завод тем же путем, что и Артюхов, который работал в те годы еще на складе готовых изделий. Жукова райком партии направлял в цех слесарем. Студенецкий, узнав, что новый слесарь в свое время и водил и ремонтировал бронемашины, перевел его в начальники заводской автобазы. Здесь Николай Александрович из кучи хлама собрал и отремонтировал грузовик, легковую машину и мотоцикл с прицепной коляской. По тем временам это был роскошный транспорт. Не многие заводы в годы послевоенной разрухи могли похвалиться тремя отлично работающими машинами.

Партийная организация завода настояла на переводе Жукова из гаража снова на производство. Ему была поручена работа по восстановлению и переоборудованию цехов.

Студенецкий в ту пору был моложе и не боялся окружать себя людьми смелыми, энергичными. Он ценил хватку, деловитость и спокойную уверенность в себе, отличавшие уже тогда еще не достигшего тридцати лет Жукова и, как они оба говорили об этом впоследствии, сдал бывшему подпаску подряд на все строительные работы. Жуков был назначен начальником ОКСа — отдела капитального строительства. Этим смелым назначением Константин Иванович доказал, что идет навстречу стремлению правительства создать новые кадры специалистов. В лице Жукова Студенецкий получал необычайно преданного делу и толкового исполнителя, а порой и инициатора многочисленных работ, связанных с созданием нового завода.

Через несколько лет партком предложил Жукову поступить в ФОН (Факультет особого назначения, созданный по инициативе Орджоникидзе для подготовки руководящих кадров промышленности). Затем Жуков учился в Промакадемии. Окончив ее, он вновь вернулся на завод. За годы его ученья на заводе произошло много перемен. Константин Иванович был уже только техническим директором. На посту директора успело смениться несколько человек. Последним был Шестериков. Жукова назначили его заместителем по общим вопросам.

Хотя Шестериков был старый член партии, заслуженный революционер, Жуков с ним сработаться не мог.

«Слишком добр, — говорил Жуков о Шестерикове. — Добр на советские денежки. И невзыскателен. С людей не взыскивает, а с себя-то уж подавно».

Когда после истории с организацией производства стенных часов Шестерикова сняли, директором завода стал Николай Александрович Жуков.

«Если забуксуешь, не робей, вытащим, — сказал новому директору Артюхов, который к тому времени был уже освобожденным от работы на производстве секретарем партийного комитета. — Нашу организацию считают сильной».

На что новый директор ответил:

«Нечего стесняться. Пусть организация с меня строже спрашивает, крепче контролирует. Как бывший транспортник, скажу: чем сильнее тормоза, тем выше допустимые рабочие скорости».

«Посмотрим. Быть может, придется не тормозить, а подгонять», — возразил Михаил Осипович.

Таким образом, во время разговора о магнетроне Студенецкий, поздравив Артюхова с тем, что тот научился технически мыслить, несколько ошибся, приняв фразу о связи между силой тормозов и допустимой скоростью за нечто, Артюховым недавно постигнутое.

На самом деле у секретаря парткома и у директора завода эта фраза была связана с другими, не только техническими, понятиями и ассоциациями.

Жуков сложил снова треугольником письмо Игоря и сунул в чистый конверт крохотную фотографию — пейзаж Волги с еле различимыми на берегу фигурками, среди которых, как было сказано в письме, находился и его сын.

Затем директор сложил в стопку разбросанные по столу листы разных форматов, покрытые столбцами цифр, испещренные пометками.

Алла Кирилловна принесла графики выполнения плана по цехам. Он дал ей заявки, которые успел подписать во время совещания, и попросил принести на подпись отчеты бухгалтерии.

Зазвенел внутризаводской телефон.

Еще раз пришла Алла Кирилловна с претензиями заказчиков.

Огромный мир, именуемый производством, со своими радостями и печалями окружал директора завода.

На столе перед Жуковым лежали разложенные по папкам дела, требующие немедленного ответа, решения, вмешательства.

Поработав еще около часа, Жуков стал разбирать бумаги у себя на столе, с тем чтобы, оставив все в порядке, пойти в цех металлических ламп. Вопрос о скорейшем пуске этого цеха больше всех остальных заводских дел интересовал в последнее время Главное управление электровакуумной промышленности.

Когда Жуков передвинул зеленую папку с надписью «Оборудование цеха металлических ламп», из нее выскользнул плоский темный квадрат величиной с ладонь.

Это была фотография соревнования пионеров на заводском празднике. Впереди, высоко поднимая ноги, бежал сын директора Игорь Жуков, за ним младший сын шеф-монтера Мухартова — Петя Мухартов.

Трудно было поймать более удачный, более выигрышный момент, чем тот миг, когда фигура бегущего Игоря пересекала ярко освещенную солнцем просеку. Соревнования происходили под вечер, и солнце низко опустилось за деревья парка. Снимок был сделан мастерски. Мало кто из профессионалов мог бы сделать фотографию лучшую, чем этот любительский снимок.

На обратной стороне этого фото мелким, бисерным почерком Студенецкого было выведено следующее библейское изречение:

«Девять помышлений похвалил я в сердце, а десятое выскажу языком: счастлив человек, радующийся о детях и при жизни видевший падение врагов».

Снимок был сделан давно, еще до поездки Константина Ивановича в США, а проявить его технический директор, очевидно, удосужился только теперь и лишь сегодня, сюрпризом, подложил фотографию в папку.

Николай Александрович взял легкий листок на ладонь. Его тяжелые веки дрогнули от едва заметной улыбки.

Жуков не выносил лести, не терпел низкопоклонства. Но этот снимок и надпись на нем льстили тонко, умно, привлекательно.

Сюрприз Студенецкого вызывал невольную улыбку.

Искусство выполнять корректно любое заданное ему или им самим задуманное дело, умение приноровиться к любым условиям Жуков ценил в техническом директоре завода наравне со знанием производства, прощая ему до поры до времени многие иные его свойства.

Приколов эту фотографию к письму сына и заперев все вместе в стол, Жуков пошел в цех металлических ламп.

Монтажники, работавшие во вторую смену, ставили новый сварочный прерыватель, изготовленный по проекту Веснина. В другом конце цеха монтировали громадные туннельные печи, в которых должны были спекаться стеклянно-металлические основания ламп.

Подойдя к печам, Жуков увидел, что каркасы, которые вчера были уже собраны, теперь снова разболчены и передвинуты.

— Это Константин Иванович распоряжение дал: печи переставить, а промежуточные бункера убрать, — ответил бригадир на вопрос Жукова.

Директор обошел печи и остановился в раздумье.

По первоначальному проекту операция впайки глазков в стальное основание должна была производиться независимо от последующей операции — вплавления вводов через стеклянные бусины. Предложение Студенецкого объединить обе печи в один непрерывный поток было, в сущности, очень просто. Но оно высвобождало значительное количество рабочих и ускоряло производственный процесс.

Последнее время Жуков много думал о своем заместителе — техническом руководителе завода. Одаренный инженер, крупный конструктор, опытный организатор, Студенецкий много давал производству. Но в последние два — три года все чаще случалось, что Студенецкий делал некоторые распоряжения и давал указания, на которые Жуков не мог смотреть, как на случайные промахи. От ошибок никто не застрахован. И, однако, сопоставляя эти вызывающие сомнения указания своего заместителя с некоторыми его высказываниями, Николай Александрович, к своему огорчению, видел в этом логическую связь. Да, перестройка печей в цехе металлических ламп была сделана смело и остроумно. Но в истории со сварочными прерывателями Студенецкий вел себя неправильно. И сегодняшние его высказывания в связи с магнетроном имели оттенок неискренности, которая заставляла невольно с пристрастием приглядываться ко всей деятельности Студенецкого в свете усилившихся в те годы рассуждений о необходимости замены старых, дореволюционных кадров.

Жуков понял наконец, что не озорное письмо сына, а мысли о техническом руководителе завода были причиной его дурного настроения. Жуков пошел в партком. У Артюхова сидела секретарь комсомольской организации завода Маруся Логинова. Все трое собрались для разговора о строительстве нового цеха.

Эта работа была предусмотрена планом реконструкции завода. Но начать ее намечалось только в будущем году. Учитывая растущие потребности производства, Жуков хотел приступить к строительству еще этим летом.

— Комсомольцы завода, — сказала Маруся, — решили взять шефство над этой стройкой. Сегодня был первый субботник по расчистке строительной площадки.

Жуков, Артюхов и Логинова вышли из здания заводоуправления и направились на участок.

Комсомольцы с лопатами на плече уже строились и уходили с площадки.

— Смело, товарищи, в ногу… — начала запев песни Любаша Мухартова.

— Духом окрепнем в борьбе, — узнал Жуков сильный бас Рогова.

И вот песня, подхваченная хором, разлилась по заводскому парку:

— Я распоряжусь, чтобы отпускали ужин из ненормированных продуктов для тех, кто остается работать после смены, — сказал Жуков Логиновой. — В завкоме получены ордера на обувь. Вы договоритесь, чтобы те, кто работает на стройке, получали эти ордера в первую очередь.

Артюхов вспомнил, как на участке, где сейчас работала молодежь, в голодные годы сажали картошку, а потом дядя Коля Мазурин стал высаживать флоксы.

— Смело тогда поступил Студенецкий. Назначил дворника заместителем директора по озеленению, — улыбнулся Артюхов.

— Было время, — задумчиво произнес Жуков, — когда Константин Иванович имел основания полагать, что заводу он необходим. Теперь время другое…

— Об этом я хотел с тобой поговорить, Николай Александрович.

Они сели в машину и некоторое время ехали молча.

— Надо будет поставить перед Дубовым вопрос о техническом руководителе завода, — сказал Жуков.

— У нас свои люди есть, на заводе, — произнес Артюхов. — Я имею в виду Аркадия Васильевича Дымова. А начальником лаборатории мог бы стать Кузовков. Поставим этот вопрос на ближайшем заседании парткома.

— На той неделе я буду в Москве, — сказал Жуков, — поговорю.

Машину тряхнуло на повороте. Михаил Осипович схватился обеими руками за больную ногу, потер ее и откинулся на спинку сиденья. Жуков смотрел на костыль Артюхова и думал: «И тебе, дядя Миша, не по силам теперь наш огромный, растущий завод».

— Да, на той неделе я обязательно буду в Москве, — повторил Жуков вслух. — О многом надо будет там поговорить, многое надо будет там решить.