С отделом кадров Веснин имел дело один раз в жизни, когда поступал на завод. Он подошел тогда к небольшому окошку, которое было пробито в стене в конце коридора. Сдав свои документы девушке, выглянувшей из окошка, он ушел, не заходя внутрь помещения.

На этот раз, минуя окно, он постучал в дверь, на которой висели таблички с надписями: «Отдел кадров», «Заведующий отделом».

Из окошка высунулась та же девушка.

На восклицание «Посторонние сюда не допускаются!» Веснин ответил, что ему необходимо срочно, по важному вопросу, связанному с работой лаборатории, видеть начальника отдела.

Ему предложили подождать. Помещение, в которое его впустили, вызвало у Веснина чувство, близкое к тому, какое испытывает человек глубоко верующий, войдя в храм. Это чувство можно было бы назвать благоговейной надеждой.

Папки с документами — «личные дела» — нескольких тысяч человек «рабочих, служащих, ИТР, административного персонала завода» стояли в застекленных, запертых на ключ шкафах. В каждой папке заключался краткий отчет о жизненном пути отдельного работника завода, намеки на его будущую судьбу: поощрения, благодарности, взыскания, выговоры, продвижения или понижения по службе, смена профессии. Группа папок составляла историю бригады, отдела, цеха.

— Вас просят, — сообщила сотрудница отдела, снова занимая свое место у окошка.

Веснин вошел в кабинет заведующего.

Александр Георгиевич Пахарев, завкадрами — остроносый, сухопарый человек лет пятидесяти, внимательно выслушал Веснина. Протерев тщательно и без того ослепительно сиявшие серпообразные стекла очков, завкадрами взглянул на своего посетителя сначала из-под стекол, потом поверх стекол и наконец через стекла.

— Не тогда плясать, когда гроб тесать, — сказал он.

Фамилия Мухартова была ему хорошо знакома. Три человека из одной — семьи, и все отличные работники. Дело Кости Пахарев держал в руках перед самым приходом Веснина. Обнюхав папку сверху, снизу и посредине, Пахарев положил ее на стол и снова взглянул на Веснина.

— Хоть убейте, я ничего поделать не могу. Я ведь не повелитель преисподней, а только рядовой черт. Разве я властен вычеркнуть вашего друга из списка мертвых? Приказ директора есть приказ. Отдел кадров может подать голос при приеме на завод. И то это будет лишь голос совещательный. Увольнение же…

Тут завкадрами замолчал, развел руками, пожал плечами и принялся рассматривать Веснина из-под очков, поверх очков и через очки.

Насытившись вполне лицезрением ходатая за уволенного слесаря, Александр Георгиевич вовсе снял очки и, потерев пальцем переносицу, сказал:

— Обратитесь непосредственно к прямому начальству.

При этом, сохраняя всю свою серьезность, он провел ладонью по бритому подбородку, погладил воображаемую бороду.

— Поклонитесь ему, — добавил Александр Георгиевич. — Он любит сцены раскаяния и смирения, хотя бы показного. Ради товарища это не грешно.

Совет этот был Веснину крайне неприятен, но, очевидно, благоразумен. Веснин пошел к Студенецкому.

Технический директор собирался завтракать. Перед ним стоял поднос со стаканом простокваши, яблоками и печеньем. Алла Кирилловна доложила, что инженер Веснин из лаборатории просит принять его. Отодвинув поднос с завтраком, Константин Иванович встретил Веснина с сердечной любезностью человека, задумавшего сделать неприятность и уже частично осуществившего это желание.

Студенецкий любил всякое дело доводить до конца, и он был бы искренне огорчен, если бы Веснин, не явился к нему в качестве ходатая за Костю. Теперь же, поскольку Веснин пришел, Константин Иванович мог не спеша насладиться красотой и справедливостью своего поступка, имеющего видимость абсолютной административной справедливости и даже великодушия.

— Я должен был бы в приказе упомянуть и вас. Вы занялись в лаборатории завода тематикой, не имеющей прямого отношения к профилю нашего предприятия. Вы предприняли работы, связанные с затратой своего и чужого рабочего времени, а также с расходованием материалов, не поставив об этом в известность ни своего непосредственного начальника инженера Дымова, ни администрацию завода. Как технический директор я, по вашей милости, при первом же обследовании мог бы попасть в положение человека, не знающего, что творится в его собственном доме. Простите меня, я сам назвал бы такого директора пентюхом. Да-с, пентюх, настоящий пентюх, если не знаешь того, что делается у тебя под носом.

Константин Иванович съел простоквашу с печеньем, погрыз яблоко и позвонил, чтобы убрали посуду. Когда буфетчица вышла, технический директор снова заговорил — правда, уже значительно более умиротворенным тоном. Поев, человек не может сразу говорить резко.

— Мой первый патрон, — начал Константин Иванович, облизав губы и расправив усы, — бывший фабрикант электрических машин, некий Глебов, всякому инженеру, которого хотел взять к себе на работу, задавал вопрос: «Когда кончили?» Глебов придерживался правила — не брать на работу людей, только что кончивших высшее учебное заведение. «Эти молодые люди, — говорил мой бывший патрон, — привыкли, чтобы их обслуживали». После того как в течение стольких лет множество людей в высшем учебном заведении тебя обслуживает, трудновато сразу перестроиться и самому начать кого-то обслуживать, работать, считаясь не с собственным расположением духа, а с делом, к которому ты приставлен.

Константин Иванович видел, что Веснин порывается развернуть и показать ему чертеж, который он принес с собой и держал свернутым в трубку. Нетерпение Веснина поскорее представить заранее подготовленные оправдательные доводы только подзадоривало Студенецкого. И он говорил нарочито длинно, пространно, не скупясь на примеры. Торопиться Константину Ивановичу было некуда. Перед ним лежала пачка писем и отношений, которые ему только что принесла для подписи Алла Кирилловна.

Некоторые бумаги технический директор подмахивал толстым красным карандашом, ставя вместо подписи загогулину, другие подписывал небрежным Кс, иногда К. Студ, изредка К. Студенец. Один раз он отложил карандаш, взял ручку и вывел тщательно, с нажимом: Конст. Студенецкий.

«Настоящий вельможа, — сдерживая улыбку подумал Веснин. — Одних едва удостаивает взглядом, перед другими снимает шляпу, третьим отвешивает поклон, касаясь шляпой земли».

Эти наблюдения несколько отвлекли Веснина от цели его визита, и он пропустил мимо ушей мораль, которую ему читали.

«Предположим, я сижу в театре, а Константин Иванович играет роль добродетельного резонера», — говорил себе Веснин.

Вряд ли молодой инженер был бы так спокоен, если бы знал, что в эту минуту «добродетельный резонер» подписывает документ, имеющий самое непосредственное отношение к воображаемому зрителю. Это было письмо начальнику главка Дубову. В письме говорилось, что в целях передачи опыта Омскому аппаратному заводу, который осваивает новый вид продукции, а именно — сварочные прерыватели, Ленинградский электровакуумный завод может откомандировать на постоянную работу в Омск инженера Веснина, который вел у нас эту тему.

Для того чтобы подписать именно это послание, Константин Иванович набрал в самопишущую ручку свежих чернил и начертал: Конст. Студенецкий. Положив перо, он ласково взглянул на Веснина и зажурчал о том, что его бывший патрон — электропромышленник Глебов — считал весьма полезным для начинающих инженеров, чтобы судьба вынуждала их по нескольку раз менять место работы. «Это учит их реально относиться к вещам», — якобы говорил Глебов.

— В школе молодые люди привыкают думать, будто уважительная причина равноценна положительному результату, а мечта равна делу, — продолжал Студенецкий. — Мы, практики, не интересуемся уважительными причинами, а принимаем во внимание одни лишь результаты. Нам нужно производить, давать продукцию. Хорошими идеями не отделаешься. Я могу приветствовать смелые идеи, — Студенецкий указал на кальку, которую Веснин все еще держал свернутой в трубку, — я ценю оригинальные начинания, если все это хотя бы в перспективе может принести пользу заводу, на котором мы оба с вами работаем. Но что может дать превращение насекомых в металлические тела? У нас не Академия наук, а завод.

Веснин молча перекладывал из руки в руку чертежи магнетрона и продолжал, не возражая ни слова, слушать поучения Студенецкого.

— Признаюсь… — говорил Константин Иванович, наслаждаясь одновременно досадой Веснина и плавностью собственной речи, — признаюсь, в первую минуту, когда я диктовал приказ об увольнении совершенно недопустимо ведущего себя слесаря вашей бригады, у меня было желание в этом же приказе упомянуть и вас и вашего шефа, инженера Муравейского. Но ведь не зря же сижу я в своем кабинете, как паук в центре своей паутины. Ко мне сходятся все нити. Я все вижу, все ощущаю. — Он протянул в стороны свои небольшие крепкие руки, выставил вперед круглую бороду. Серые, не по-стариковски острые и светлые глаза смотрели прямо и пронзительно. — Да, сидя здесь, в центре своей паутины, я все знаю, все вижу. Вы, молодой человек, отлично справились с переделкой сварочного прерывателя. Муравейский отлично справляется со своей бригадой. И я как администратор решил не выводить вас обоих из душевного равновесия слишком суровым наказанием, каким было бы упоминание в приказе.

Студенецкий опустил руки и бороду. В глазах его сверкнула улыбка, и он докончил почти устало:

— А слесарей, таких, как юный Мухартов, у нас на заводе достаточно. Есть кем его заменить. Вот я и распорядился уволить Константина Мухартова. Со временем, когда вы сами станете администратором, — а вы пойдете далеко, в этом-то я уж не ошибаюсь, — так вот и вы когда-нибудь вспомните об этом моем решении и, вероятно, не один раз поступите так же. Мухартов мне лично не безразличен. Я связан узами долголетней совместной дружной работы с его отцом. И сам Костя мне симпатичен, во всяком случае симпатичнее кое-кого из наших инженеров, и все же я не прощу слесарю того, что иногда, при известных обстоятельствах, могу спустить инженеру. Римляне говорили: «Quod licet Jovi, non licet bovi» — «Что приличествует Юпитеру, того нельзя быку».

Веснин поднялся. Говорить со Студенецким о магнетроне, показывать ему чертежи он теперь счел совершенно бесполезным.

— Простите, — остановил молодого инженера хозяин кабинета, — у меня есть к вам еще одно маленькое дельце.

Веснин снова опустился на стул.

— Вот, изволите ли видеть, — мягко, с доброй улыбкой начал Студенецкий. — Тут к лаборатории была претензия Детскосельской ионосферной станции. В таких случаях обычно, когда претензия заводом удовлетворена, вступает в свои права наш канцелярский бюрократический аппарат. — Константин Иванович приподнял со стола пачку бумаг: — Целая кипа! Я не любитель эпистолярной литературы, но пришлось ознакомиться. Переделка выпрямителей стоила заводу…

Веснину послышалось, что технический директор сказал не то «бам-бам», не то «гм-гм».

— Стоила заводу, — откашлявшись, продолжал Константин Иванович, — к вашему счастью, не так много. Сумма, в сущности, пустяковая — всего ваша двухмесячная зарплата, и вычтут ее с вас, согласно моему приказу, не сразу… Эта мера для нас с вами имеет скорее моральное, чем материальное значение. С опытным инженером я, возможно, поступил бы иначе. Но по отношению к молодым я всегда поступаю согласно поговорке: «Бей, пока поперек лавки лежит».